Еда как инструмент социального взаимодействия

Интервью Юрия Кручака с Дата Чигхолашвили и Нини Палавандишвили

30 Августа, 2014
Белосток, Польша

 

Независимая художественная инициатива GeoAIR существует с 2003 года, с 2007 года официально зарегистрирована как неправительственная организация. Это – одна из немногих художественных резиденций в Грузии. В последнее время коллектив реализует проекты, связанные с миграцией, кулинарией и общественным пространством. Еда, по мнению команды GeoAIR, помогает объединить разных людей. К тому же, после вкусного «знакомства» проще говорить о серьезных проблемах общества – а потом и решать их.

О структуре GeoAIR

Юрий Кручак: Как возникла идея вашего проекта?

Нини Палавандишвили: Идея возникла у Софии Табатадзе, грузинской художницы, которая живет в Берлине. Тогда София жила в Голландии, у нее там было много друзей, которые интересовались Грузией, и вот, они приехали в Грузию, чтобы что-то там сделать. Первый проект, «Foreigner», они осуществили в 2003 году на старом винном заводе. Через два-три года сформировался костяк организации, стало ясно, что нужно оформлять ее официально.

Я вернулась в Грузию из Германии в 2004 году. Тогда я была куратором проекта Гете-Института, София Табатадзе принимала в нем участие – так и познакомились. Наши интересы совпали, мы начали работать вместе,, другие люди, которые разделяли наши идеи и видения также присоединились к нам, это было время, когда возник проект Archidrome – архив современного искусства, одно из старейших направлений нашей организации. Archidrome это архив, библиотека, дискуссионная платформа, содержащий различные материалы (публикации, периодические издания, электронные медиа) о современном искусстве и культуре Грузии, Кавказского региона, а также международные теоретические материалы и обзор тенденций. Тогда в Грузии отсутствовал доступ к информации о художниках и течениях в арт-сообществе. Мы общались с художниками, собирали их портфолио и для каждого делали презентацию. Сейчас у нас имеется достаточно обширная база данных включающая художников из Грузии и Кавказского региона.

В 2009 году я уехала на один год в Германию. По возвращении стала работать только для GeoAIR, в том числе, как куратор. К тому времени София решила, что нам нужна резиденция. Работа с иностранными художниками показала необходимость организации места, где художники могли бы останавливаться и работать более длительное время. София надстроила над своим домом один этаж, который мы превратили в резиденцию – так в 2010 году возникла GeoAIR Residency. С тех пор у нас практически каждый месяц новый резидент, или резиденты, кто-то остается и дольше.

Мы не фокусируемся на том, что каждый резидент должен что-то сделать – за месяц это невозможно. У нас есть три направления, над которыми мы работаем, все они переплетаются. Так, наши резиденты, особенно кураторы, пользуются архивом. Мы, по возможности, связываем резиденцию с проектами, которые делаем сами.

Все наши резиденты обязательно должны иметь интересы, связанные с Грузией, со средой и проблематикой не только этой страны, но также с более широким глобальным контекстом. Сами мы работаем с общественным пространством, сейчас этот интерес перешел на сообщества людей – разные, но всегда городские комьюнити. Так что, мы работаем не столько с художниками, сколько с людьми. Проблема Грузии в том, что здесь мало художников, которые работают с социальными вопросами и/или с сообществами.

Дата Чигхолашвили: Наши резиденты также делают вклад в пополнение нашего архива и библиотеки там есть материалы об искусстве Грузии, Азербайджана, Армении и не только. Эта библиотека открыта, все могут ею пользоваться, к тому же, наш офис расположен рядом с Тбилисской Академией художеств. Но студенты приходят к нам нечасто, у них мало заинтересованности в такой информации.

Нини Палавандишвили: Наша система образования плоха. Академия художеств – старая школа, которая не хочет меняться. В Свободном университете, основанном Кахой Бендукидзе, в этом году открывается факультет дизайна и искусств – думаю, он будет большим конкурентом академии. Там нужно больше платить, но кто хочет реально учиться, пойдет туда. По-моему, академию нужно убрать. Никаких изменений там не происходит, все становится только хуже.

 

Юрий Кручак: Дата, ты – антрополог по образованию. Каково тебе сотрудничать с художниками?

Дата Чигхолашвили: Я изучаю социально-культурную антропологию, работаю в основном с визуальной и урбанистической антропологией. Свою теоретическую работу на получение степени мастера я написал о пересечениях практик антропологии и современного искусства. Как-то познакомился с Софией Табатадзе, писал об одном ее проекте, там и тогда я присоединился к проекту GeoAIR по моему возвращению в Тбилиси. Сейчас я продолжаю научную работу о трансформации Тбилиси, особое внимание уделяю теме разных сообществ, визуальным аспектам города и художественным проектам, которые соотносятся с данной тематикой. Благодаря сотрудничеству с художниками, результаты своих исследований использую на практике, и мне очень интересно делать то, о чем пишу.

 

Юрий Кручак: Как распределены обязанности в GeoAIR?

Нини Палавандишвили: Всего нас трое, мы работаем совместно и разделяем задачи, каждый из нас также может вести различные проекты, которые пересекаются в определенной точке. Мы не арт-коллектив, который постоянно работает вместе, мы – арт-организация, которая работает над разными проектами, соотносящимися с видением и миссией организации.

Дата Чигхолашвили: У нас большая база контактов, мы помогаем другим организациям выбирать художников для резиденций, даем рекомендации, налаживаем связи между художниками и разными объединениями. Правила и условия конкурсов иногда читаются невнимательно, я думаю, что многое еще предстоит сделать с представителями арт-сцены здесь, чтобы представлять их работы более эффективно, на международном уровне, и мы также стараемся работать над этим вместе с художниками.

О работе с «нехудожественным» сообществом

Юрий Кручак: Расскажите подробнее о проектах с комьюнити Грузии.

Нини Палавандишвили: Уже не помню, когда первый раз занялись этим. Мне всегда было интересно работать с людьми, проводить исследования, но я не знаю специальных методик, все основывалось на моем чутье. Дата (Дата Чигхолашвили), когда присоединился к группе заметно обогатил нашу практику, поскольку он имеет больше знаний об этнографическом подходе и антропологических исследованиях.

Первый проект мы с Дата сделали вместе в прошлом году. В Тбилиси есть исторический район Бетлеми, в предыдущем столетии там жило много разных этнических групп: армяне, евреи, греки, даже курды. Сейчас представители этих национальностей разъехались, жилье в районе подорожало. Но специфика этого района в том, что ИКОМОС, организация, которая имеет офис там, отреставрировала его совместно с местными жителями. Таким образом, к счастью, картина очень отличается от общего «благоустройства» с которым мы сталкиваемся в прочих районах города, где то, что называется восстановлением старых районов Тбилиси, но на самом деле является их разрушением и строительством всего лишь копий старых зданий.

Дата Чигхолашвили: Да, даже научили местных жителей, как реконструировать что-либо. Началось все это в 2000-х годах, и сейчас старый Тбилиси очень изменился.

Вообще, часто говорят, что старый Тбилиси мультикультурный, открытый, но не так уже много этого осталось. Поэтому мы решили присоединиться к фестивалю, который каждый год проводится на территории Бетлеми 17 мая. В рамках этого проекта мы сотрудничали с людьми из различных этнических групп, живущих в районе Бетлеми. Совместно с социальными исследователями и студентами отделения графического дизайна, мы разработали небольшие брошюры, которые содержали некоторые типичные национальные или семейные рецепты с одной стороны, и истории людей, предоставивших данный рецепт, с другой.

На фестивале мигранты готовили еду, про которую рассказывали, открыли дворики своих домов, и люди могли зайти к ним, пообщаться, попробовать еду. Было здорово объединить людей, да и фестиваль получился чудесный. Хотя тот день запомнится, к сожалению, ужасными событиями, произошедшими в Грузии. 17 мая 2013 года в Тбилиси была сорвана попытка провести митинг против гомофобии. Большая группа людей во главе с представителями православной церкви избивали и преследовали демонстрантов.

Нини Палавандишвили: В общем, наш первый проект стал экспериментом, еще раньше у нас возникла идея поработать с темой новой миграции, хотелось больше узнать о людях, которые сейчас переселяются в Грузию. Так, десять лет назад у нас внезапно появилось много китайцев. Потом китайцы пропали, их магазины закрылись, а к нам приехало много индусов и пакистанцев. Сейчас есть мигранты из Ирана, Ирака, стран Африки и Западной Европы. Мы заинтересовались, почему эти люди приезжают в Грузию, чем они занимаются, как к ним относятся местные. Ведь есть стереотип, что из Западной Европы приезжают «хорошие» мигранты, а остальные – плохие, связаны с криминалом.

Так как Грузия славится кухней, мы решили соединить кулинарию и миграцию. В прошлом году мы начали исследовать, чем занимаются переселенцы – эта работа еще продолжается. Так, оказывается, многие индусы учатся медицине. Но чтобы узнать подробности, нужно с кем-то долго общаться, а перед этим добиться расположения человека. Вместе с нами на такие исследовательские работы ходили студенты-антропологи. Мы хотели собрать материал, сделать брошюру про мигрантов, их культуру и представить работу в общественном пространстве.

Однажды мы поняли, что проблема миграции глубже, чем представлялось. Нельзя прогнать человека, с которым работаешь, если у него проблемы с обустройством. Мы пришли к омбудсмену, чтобы узнать больше о новом миграционном законе и предписаниях, и попытаться помочь нуждающимся людям, чем мы можем. Чтобы дать теме большую огласку, и начать дискуссию относительно этих важных вопросов, мы пошли на телевидение – на кулинарную программу одного из самых рейтинговых грузинских каналов. В итоге, мы сделали пять телешоу с представителями Нигерии, Таиланда, Иордана, Индии, Ирана. Не могу сказать, что мы что-то этим изменили, но интересный опыт получили и мы, и переселенцы, и работники телеканала. Хотя бы, люди узнали, что мигранты ничего у нас не крадут, а приезжают, в поисках лучших возможностей.

Наши друзья даже не задумываются о проблемах мигрантов, думают, что у тех все хорошо, раз они никуда не обращаются, или просто не имеют возможность подать свой голос. А, на самом деле кого-то могут не пустить в бассейн, только потому, что он чернокожий.

Дата Чигхолашвили: Люди в Тбилиси или где либо еще, не станут абсолютно толерантными, но мы хотим начать говорить о дискриминации. Здорово делать нечто подобное в университетах. А то учатся в одной группе иностранцы и грузины, и даже не знают друг друга, ходят отдельными компаниями. Через публичное приготовление пищи, и другие, связанные с этим мероприятия, мы объединяем мигрантов и местных жителей, живущих по соседству или вообще в Тбилиси. Мы готовим и делимся едой, а также обсуждаем социальный опыт мигрантов, проживающих в Тбилиси, как положительные примеры, так и ужасные случаи расизма.

Нини Палавандишвили: В общем, мы так погрузились в тему, что продолжаем ее развивать. В октябре делаем воркшоп со школьниками – дети будут записывать на видео истории своих соседей-мигрантов.

 

Юрий Кручак: Какое политическое направление у вашей институции?

Нини Палавандишвили: Мы стараемся быть «левыми», и пытаемся не идти на все компромиссы ради денег. Например, мне было бы сложно, если бы Каха Бендукидзе предложил грант для художников, долго бы решала, отправлять ли туда заявку.

Как-то наши художники создали петицию, чтобы уволили министра культуры Грузии – я подписала и распространяла ее. В это время я должна была ехать на месяц в резиденцию в Польшу, и за меня подали заявку, чтобы министерство культуры финансировало эту поездку. Польский представитель не знал о ситуации в нашей стране, когда договаривался об этом, и я отказалась ехать за деньги министерства. Надо мыслить и отвечать за свои поступки. А мы часто действуем во имя комфорта.

О деньгах и об идеальной институции

Юрий Кручак: У вас есть механизм обеспечения финансовой независимости? Как общество может поддержать вашу организацию?

Нини Палавандишвили: Мы не знаем, как нас поддержать. У меня свой взгляд на этот вопрос, но не уверена, что он очень правильный. Единственное место, где грузинские художники могут получить деньги – министерство культуры, еще муниципалитеты, но часто они финансируют какие-то популистские концерты. К тому же, министерство может финансировать только какие-то проекты, гонорар при сотрудничестве с ним не получишь.

До конца прошлого года мы держались на грантах от Евросоюза и Фонда открытого Общества. В конце ноября все гранты у нас заканчиваются, и мы реально не знаем, что делать дальше. Резиденция прибыли не дает, мы можем содержать только пространство и самих художников. Мы – некоммерческая организация, и не можем, например, открыть кафе. Может, предлагать туры туристам или художниками?

В Грузии есть галерея «Нектар», где некоммерческие художники создают экспериментальные работы. Работники этой галереи ездили в Базель, там попросили художественное сообщество о помощи, и так собрали определенные средства. Не уверена, что это правильно. Мы платим налоги государству, которое должно помогать. Системой краудфандинга мы освобождаем государство от этой обязанности, и еще налоги на это надо платить. Но бороться с министерством бесполезно. Я не поддерживаю такой системы, но другого варианта не знаю.

Люди собирают деньги на социальные потребности, чье-то лечение и так далее, но обществу еще непонятно, что необходимо помогать искусству. Думаю, деньги для галереи «Нектар», в основном, перечисляли из-за границы.

Дата Чигхолашвили: К тому же, проекты, которые мы делаем, многим непонятны. Как-то художник из Германии, который преподавал в Академии художеств, пригласил меня, поговорить о пересечении искусства и антропологии. Я подготовил короткий обзор и решил поговорить о важности контекста в искусстве. Студенты абсолютно не восприняли дискуссию, они сказали, что заинтересованы другими вещами, а темы подобные абстракции и контексту не соответствуют их интересам.

 

Юрий Кручак: Вы создаете институцию с элементами социального центра. Что для вас идеальная институция?

Дата Чигхолашвили: Мне интересна институция, которую мы создаем. Было бы лучше, если бы это развивалось не только нашими усилиями и ресурсами. Хочется, чтобы такая инициатива имела финансовую поддержку и объединила студентов, молодых художников, исследователей, активистов.

Нини Палавандишвили: Как куратору мне интересно работать с художниками. Но хочется, чтобы не я предлагала тему, и они под нее приспосабливались, а чтобы мы вместе развивали определенное направление.

Еще одна проблема – грузинские художники не представляют, что можно работать с музыкантами, режиссерами. Мне хочется сделать масштабный проект, чтобы художники чему-то научились у общества. Для меня институция – платформа для саморазвития, дискуссий, общения. Я почти не работаю над выставками, а мои выставочные проекты подразумевают тематические дискуссии, воркшопы, образовательные программы. Не думаю, что идеальная институция невозможна. Иначе, мы бы не занимались тем, чем занимаемся.

Если вернуться к теме финансирования, мы продвигаем идею того, чтобы министерство культуры работало вместе с министерством экономики над изменением налоговой политики. Власти не задумываются о том, чтобы люди, которые вкладывают в культуру, платили меньше налогов. Власти не понимают, что это – не освобождение от платежей, просто налоги идут на конкретное дело.

Дата Чигхолашвили: Нужен закон, по которому большой бизнес будет обязан вкладывать в культуру маленький процент от доходов. Эти деньги должны передаваться в специальный фонд, который бы распределял эти средства.

 

Юрий Кручак: Есть ли возможность повлиять на культурную политику Грузии?

Нини Палавандишвили: Два-три месяца назад министерство культуры объявило на своем сайте, что открыто для идей. Летом я сформулировала рекомендации для прозрачной системы и лучшего распределения бюджета в сфере культуры, где среди прочего предлагалось сообщать, сколько денег пойдет на гранты, какой механизм отбора их обладателей. Это базовые моменты, но даже они не прописаны. Никакого ответа из министерства еще не пришло. Мы, сообщество художников, будем писать рекомендации, а кто и как будет их рассматривать, непонятно. Тем более, сейчас министр снова поменялся, нужно лоббировать свои интересы заново.

О сотрудничестве с другими художниками

Юрий Кручак Хочу вернуться к архиву, к проекту «Archidrome». Как формировалась структура архива? Как договаривались с художниками об авторских правах?

Нини Палавандишвили: Художники передавали информацию на дисках, высылали резюме с вырезками из газет. Мы хотели, чтобы это было доступно всем в Интернете, но на это не хватило денег. Да и художники не всегда вовремя обновляют информацию о себе. Но мы продолжаем работать с архивом. Когда проводим open call, и нам подают заявки, обновляем наши данные.

По поводу прав, письменно мы ни о чем не договаривались, но каждый раз, когда к нам обращаются за материалом, направляем людей к художникам, ничего просто так не даем.

 

Юрий Кручак: У вас есть друзья, которые развивают инициативы, подобные GeoAIR?

Нини Палавандишвили: Конечно, есть. В нашей резиденции была француженка из Марселя Джеральдин Паоли, у нее много связей с арабскими странами, Кенией. Она хочет создать платформу, чтобы объединить людей, инициативы, организации для общения и сотрудничества, но не в рамках, предложенных Евросоюзом, Восточным партнерством и так далее, вне определенных политических предписаний. Проект называется CONFLUENCES RESONANTS (Резонансные течения). В Марселе художница живет в знаменитом доме Ле Корбюзье, где архитектура проектировалась с учетом социальных нужд. Свою квартиру Джеральдин превратила в центр встреч, организует музыкальные программы, и старается вовлечь во все это жильцов этого дома.

Также мы работаем с организаций в Тиране, столице Албании – там проводят тематические резиденции. Сотрудничаем с резиденцией в Кошице, в Словакии, много работаем и с другими странами.

Мы стараемся, чтобы не все, что мы организовываем, происходило в Тбилиси. В Грузии все очень централизованно, все – в столице. Но в прошлом году мы работали в Зугдиди, Рустави, Местии. Но возникает новая проблема: если в Тбилиси проблемы с художниками, то в других городах вообще никого нет. Впрочем, мы смогли работать с местными художниками, объясняли им наши идеи и вовлекали их в наши разработки.

Мы надеемся, что благодаря нашей деятельности постепенно большее количество людей вовлечется и заинтересуется различными подходами и станет более активными участниками гражданского общества и посредниками социального контекста искусства.

Мы проверяли, как искусство может изменить мир

Интервью Юрия Кручака с Владимиром Усом

29 Августа, 2014
Белосток, Польша

 

Владимир Ус – куратор Ассоциации молодых художников Oberliht в Молдове. Владимир обучался живописи в Кишиневе, культурному менеджменту в Белграде, участвовал в международной программе для кураторов в Гренобле.

Юрий Кручак: Сколько лет ассоциации Oberliht? Какова ее структура?

Владимир Ус: Нашу ассоциацию мы основали в 2000 году, я тогда был студентом 3 курса Академии музыки, театра и изобразительных искусств Кишинева. Целью нашей организации было помочь молодым художникам показать себя, так как студенты не имели возможности выставить свои работы. Тогда мы мало знали о гражданском обществе, объединение было инструментом для реализации практических целей.

Изначально в коллективе было 10-12 художников, мы готовили разные выставки. С помощью ассоциации мы бесплатно получили место в историческом музее, например. Выставлялись в разных городах и селах Молдовы, один проект даже сделали в Приднестровье – мы хотели показать, чем занимаются молодые художники в Молдове, и заодно посмотреть, чем заняты молодые художники в Приднестровье.

Еще мы сделали сайт и информационную рассылку, которая сейчас называется Oberlist, с ее помощью мы сообщали молодежи о возможностях участия в разных выставках и образовательных программах. Этот информационный ресурс вырос, теперь им пользуются не только в Молдове.

Впоследствии много художников из нашего коллектива по экономическим причинам переехали в другие страны, часть людей отказалась от занятий искусством. С нами остался опыт, накопленный за несколько лет – благодаря нему сегодня мы осуществляем большие международные проекты.

С 2006-2007 годов мы стали переосмысливать работу нашей организации. В этот период мы стали актуализировать тему публичного пространства. У нас не было такого пространства, но потребность в нем была – и для работы, и для показа своих работ. В некотором смысле, это вытолкнуло нас на улицу. Сейчас Oberliht – коллектив людей разных профессий с разным опытом работы, мы не только организовываем выставки, но и размышляем о трансформации публичного пространства, развитии региона, государства, общества.

В середине 2000-х мы стали приглашать местных и зарубежных художников для работы в публичном пространстве. Это происходило в формате резиденций, и мы до сих пор работаем в таком плане. В 2006-2008 годах мы подготовили серию проектов под названием «Интервенции»: художники делали работы в публичных местах с целью изменить там что-то. Так мы проверяли, насколько искусство может что-то изменить в мире.

Впоследствии возник проект «Киоск». Проект заключался в установке платформы в публичном пространстве Кишинева, которая бы стала местом взаимодействия художников и сообщества. Платформа реализована Стефаном Русу (Stefan Rusu), он предложил дизайн открытой квартиры, сделанной из бетона – так когда-то создавались квартиры из готовых плит. Квартира до сих пор стоит перед департаментом культуры Кишинева, и до сих пор используется для реализации художественных и социальных инициатив.

Когда мы начали использовать публичное пространство в Кишиневе, поняли, что оно интересно не только художникам, но и бизнесменам, политикам, которые проталкивают в нем свои интересы. Выходит, публичное пространство является конфликтным, в нем сталкиваются интересы разных групп, при этом интересы местных жителей, пользователей этих пространств, игнорируются. В некотором смысле, это дало нам тему для работы, которую развиваем до сих пор. Сейчас мы сотрудничаем не только с художниками, но и с архитекторами, социологами, историками, активистами. Все эти профессиональные группы знают о публичном пространстве, понимают, как оно функционирует, проектируют его. Вместе с социологами мы узнаем потребности жителей определенной локации, с историками изучаем прошлое какой-либо местности, с активистами работаем, когда публичным местам грозит разрушение или исчезновение из-за чьих-то личных интересов.

 

Юрий Кручак: Как различные социальные группы влияют на деятельность вашей ассоциации? Как эти сообщества коммуницируют?

Владимир Ус: Для каждого проекта мы создаем команды, и на базе проектов объединяются разные люди. Ассоциация, скорее, платформа для объединения программ. Это не институция, но она позволяет инициировать проекты и вовлекать в них множество людей.

Мы не хотим создавать институцию на базе ассоциации, потому что это бюрократизирует работу. Мы пытаемся функционировать горизонтально. Каждый наш проект формирует новые команды, и все эти команды равны в процессе принятия решений. Приоритет создания институций должен быть у государства. Институции должны защищать художников, давать им возможность реализоваться.

 

Юрий Кручак: Какие программы реализует Ассоциация Oberliht, кроме резиденций?

Владимир Ус: Резиденция – один из форматов, с которым мы работаем. В рамках этого формата мы приглашаем художников, архитекторов, антропологов для обмена опытом. Так представители разных профессий осваивают новый для них контекст. Но эта программа является образовательной и для нас самих – общаясь с разными людьми, мы понимаем принципы их работы.

Другие программы можно связать с «Открытой квартирой» в рамках «Киоска». Так, в 2009 году мы начали программу проекций под открытым небом, постоянно показывали фильмы, связанные с темой публичного пространства, развитием городов, активизмом. Новая для нас тема – политическое кино, с его помощью мы хотим сказать, что в политике принимают участие не только определенные партии, но и обычные граждане. Также в «Открытой квартире» мы показываем видео-работы художников из разных стран.

Еще один наш проект – группы для чтения. Мы с разными ребятами читаем научную литературу по трансформации публичного пространства. Тут философия, социология и многое другое. На базе этого строится библиотека общественного пространства.

Последние два-три года мы проводим социологические опросы жителей мест, где нам интересно работать. Не назвал бы это отдельной программой, это процесс, в который мы постоянно включены.

 

Юрий Кручак: Насколько велико сообщество, с которым вы работаете?

Владимир Ус: Местное арт-сообщество очень мало, так как независимые институции Кишинева можно пересчитать по пальцам. Публика, которая посещает наши программы, тоже небольшая, и это – проблема, которую нужно решать. Один из способов это сделать – художественное образование. У Центра современного искусства в Кишиневе есть идеи по этому поводу, мы помогаем им развивать их.

Мы работаем не только с художественными комьюнити, но все группы, с которыми мы взаимодействуем, невелики. Студентов много, но архитекторов, которые работают в общественном пространстве, мало. Мы пытаемся развивать это сообщество, приглашаем «наших» архитекторов с лекциями в университеты – там они рассказывают студентам, чем мы занимаемся.

 

Юрий Кручак: Как бы ты описал свои политические взгляды и, соответственно, позицию платформы, которую вы развиваете?

Владимир Ус: Ассоциация Oberliht – неполитическая организация, но то, что мы делаем, можно назвать политической активностью. Мы пытаемся работать на двух уровнях. На «нижнем» уровне мы общаемся с людьми, сообществами. На «верхнем» – коммуницируем со СМИ, доносим нужную информацию тем, кто принимает решения по культуре. Это работа, связанная с формированием культурной политики, участие в экономических дискуссиях. Также, мы постоянно передаем в Министерство культуры рекомендации по улучшению культурной политики в стране – рекомендации касаются поддержки независимых организаций художников, политики развития городского пространства. Еще один аспект – художественное образование. В трех этих направлениях мы активны. В будущем планируем развивать и другие направления.

 

Юрий Кручак: Сколько людей работает в вашей организации?

Владимир Ус: На данный момент, это группа из трех человек, плюс бухгалтер. Также помогают волонтеры и стажеры. Кроме этого, мы сотрудничаем с профессионалами из разных сфер, которых приглашаем в свои проекты.

 

Юрий Кручак: Как принимается решение о создании проекта? Насколько сложно сформировать новую группу?

Владимир Ус: Решения по каждому проекту принимаются командой, которая инициирует проект и развивает его. В ассоциации есть наблюдательный совет из художников-членов ассоциации. Этот совет нужен, чтобы наша организация не изменяла изначальной цели – помощь молодым художникам. Мы задействованы во всех проектах молодых художников и пытаемся поддерживать их. Кроме того, нам интересно помогать обществу в целом.

 

Юрий Кручак: Прошло практически 14 лет с момента появления вашей ассоциации. Ощущается какой-то результат?

Владимир Ус: В ассоциации было два периода. Сперва существовал коллектив художников, которые проводили выставки в разных городах, потом началась работа с публичным пространством. Второй этап уже имеет результаты, мы реализовали проекты, которые до сих пор функционируют, создали программы, которые работают.

Мы – очень маленькая организация, сложно измерить то, что мы делаем в качественных показателях, потому что таких, как мы, должно быть 20-30. Тогда и результат будет намного заметней.

 

Юрий Кручак: Насколько сложно развивать Oberliht? Есть ли поддержка власти и общества?

Владимир Ус: Наша организация всегда была финансово независима, держалась на личных ресурсах. И сегодня ассоциация развивается благодаря нам – тем, кто инвестировал свои ресурсы в эту деятельность. Но сейчас нам лучше: мы научились привлекать международные фонды и делать для них проекты, что позволяет развивать наши программы. Мы накопили человеческие и финансовые ресурсы, которые позволяют нам работать на самих себя. Раньше мы просто выживали. Сейчас живем не очень хорошо, но ситуация более стабильная.

Поддержка – вопрос будущего. Несколько лет мы пытаемся работать на «верхнем» уровне, с властью. Для нас это – новое измерение, недавно мы начали образовательные программы, просто читаем теорию, и это формирует понятия о трансформациях публичного пространства и факторах, влияющих на них. Теперь мы можем формировать более адекватные рекомендации для государства, конкретные стратегии.

 

Юрий Кручак: Каковы механизмы поиска средств?

Владимир Ус: Например, есть международные проекты Европейского Союза для поддержки культурных инициатив. Также мы пытаемся на локальных уровнях участвовать в программах по финансированию культуры, предлагаем, чтобы было больше местных фондов для помощи культуре.

Мы еще не предлагали властям законодательных реформ, но все время освещаем деятельность других независимых организаций, которые государство должно поддержать. Подаются, правда, не нами, различные законодательные инициативы – например, о создании культурного фонда Молдовы. Этот фонд мог бы финансировать независимую культуру, инициативы неправительственных организаций. Еще, разработан законопроект о том, что в конце года граждане могут перенаправить 2% своих налогов на деятельность конкретных организаций. Кроме этого, мы задумываемся о партисипативном бюджете, который будет функционировать на местном уровне. Таким образом, определенный процент местного бюджета будет распределяться между жителями города, и будет идти на поддержки инициатив локального сообщества.

Теоретически, городской бюджет должен быть полностью партисипативным, но будем начинать с небольшого процента. Эта модель уже функционирует в Польше: там во многих городах созданы комиссии, которые изучают предложения жителей, и распределяют деньги между различными местными инициативами. С одной стороны, это вовлекает жителей в судьбу города. Кроме этого, бюджет города распределяется намного эффективней, потому что люди сами знают, что нужно изменить в их дворах: что-то заасфальтировать, где-то отремонтировать канализацию и так далее. Партисипативный бюджет эффективен и демократичнен.

Стратегии и тактики междисциплинарного центра

Интервью Юрия Кручака с Катериной Ботановой

20 Января, 2014
Киев. Украина

 

Катерина Ботанова — критик, куратор, исследователь современной культуры, директор Фонда «Центр современного искусства», главный редактор онлайн-журнала о современной культуре «Korydor», член Международного совета фестиваля искусства и коммуникации FLOW (Австрия).

Институция как инкубатор смыслов

Юрий Кручак: Катерина, прошлой весной ты участвовала в серии рабочих встреч «Архитектура возможностей», где обсуждалась концепция междисциплинарного центра в Украине. Как изменилось твое видение этой институции с тех пор?

Катерина Ботанова: Сейчас каждый день что-то меняется. Кажется, все, что мы говорим, обязательно должно маркироваться датой, потому что динамика политических и социальных событий безумная, и от того, в какое время ты что-то говоришь, зависит, как твои слова будут толковать.

 

Юрий Кручак: Бытовало мнение, что сообщество не может влиять на процессы вокруг. Сейчас наблюдаем, что это не так, недовольство людей вылилось на улицы.

Катерина Ботанова: Очень хочу, чтобы сообщество влияло, хотя не уверена в этом. Сложность в том, насколько мы хотим влиять на политическую ситуацию как граждане, и насколько – как художники, представители культуры. Эти вопросы почти не проработаны, и это очень опасно.

Мы постоянно живем без «завтра», без всякого видения того, что будет через несколько шагов вперед. Важно помнить, что культурный центр – живая структура, которая состоит из потребностей продуцентов культурных явлений, потребностей аудитории, знания этой аудитории и человеческих и материальных ресурсов. Диспозиция этих четырех блоков динамическая и постоянно меняется, за последний год – очень сильно, особенно в области ресурсов. И человеческие, и материальные источники иссякают. В нашей стране расходы на социальные и культурные потребности постоянно уменьшаются, поэтому исчезает понимание того, что на эти сферы жизни надо обращать внимание. Человеческие ресурсы зависят от материальных, и сейчас происходит депрофессионализация в культуре: нам надо учиться, развиваться, но мы не имеем возможностей для этого, потому что нужно выживать.

 

Юрий Кручак: Все же, какой должна быть структура междисциплинарного центра? Исходя из событий в ночь на 20 января 2014 года, видим, что сообщество не желает старых моделей управления, и, наверное, необходимы новые пути взаимодействия между властью и гражданами? Возможно, в мультидисциплинарном центре надо выработать эти новые модели взаимоотношений между социальными группами?

Катерина Ботанова: Мое видение центра, по большому счету, с прошлого года не изменилось, а уточнилось. В частности, сегодня категорически не согласна, что нужно налаживать диалог с нынешней властью. До последнего была уверена, что это необходимо, видела путь мирных изменений, но сейчас понимаю, что переговоры невозможны – не может быть переговоров с винтовкой. Это, безусловно, не означает, что общественная коммуникация лишняя. Общение – это то, чего нам так не хватает, без чего не существует ни одно правительство.

Если говорим о культурном центре, мне кажется важным, что культурная деятельность, даже в самом широком понимании культуры – деятельность чувственная и мыслительная. Это возможность видеть, проговаривать, воплощать определенные идеи, ценности, концепции, которыми общество живет сегодня и которыми может жить завтра. Вокруг этого должна строиться системная коммуникация и взаимоотношения различных частей общества.

В ситуации, когда ничего нет, когда есть только «бедный ландшафт с желтой травой», есть опасность, что мы попытаемся запихать в культурный центр все возможное. Надо думать, что выбирать. Мне важно, чтобы междисциплинарная организация была, по крайней мере, на первом этапе, инкубатором, местом для продумывания, прочувствования и создания концепций, идей, определенных общественных моделей. Возможность делать что-то в художественной среде – одна из важнейших насущных потребностей.

Модель инкубатора сложна для восприятия. Будущий культурный центр будет иметь разные фазы жизни, со временем будет меняться. Планировать что-то очень сложно, потребности общества и масса критической мысли меняются, и измерить эти процессы непросто. Сейчас неуверенность является одним из ключевых элементов деятельности работающих в культурном поле. Вместе с тем, любая менеджерская модель требует конкретного видения перспектив.

Инкубатор, о котором я говорю – ценная вещь. Огромное количество ресурсов будет потрачено на незаметную деятельность. Однако средства, которые приходят в этот сектор, требуют публичной, желательно положительной отдачи. Инкубатор не дает ее до определенного момента.

И еще, очевидно, что параллельно работе инкубатора должна осуществляться просветительская деятельность. Надо обозначить принципы диалога для того, чтобы он состоялся. Почему во время революции следует защищать художественный музей и парламентскую библиотеку? Почему последствия их потери будут критическими для многих поколений? Не знаю, как это объяснить. Столько потеряли за последние 20 лет…

 

Юрий Кручак: Последние 20 лет в Украине больше заботились об успешности, и, возможно, мало времени уделяли построению модели, ориентированной на эффективное понимание текущих общественных процессов. Мне кажется, что центр, о котором мы говорим, мог бы формировать такую структуру. Это – долгий процесс, но появилось бы конкретное понимание того, как мы можем влиять на политиков, культуру. Ведь сейчас общество исключено из культурных и политических процессов, оно участвует в них только в момент выбора, например, во время голосования.

Так что, из каких сегментов мог бы состоять инкубатор?

Катерина Ботанова: Не думаю, что культурный центр должен влиять на политику, тем более, на политиков. Считать, что культурная институция обязательно должна прямо влиять на политическую реальность, очень наивно. По-моему, специфика нашей жизни и гражданского бесправия сейчас вылилась в насилие и протест, который не имеет стратегии и неэффективен для создания политики.

Самое главное в культурной деятельности – погруженность в процесс и определенная отдаленность, которая позволяет видеть в перспективе, создавать варианты «завтра», показывать кто мы как люди и как общество. Сегодня в украинском искусстве не хватает перспективы – мы очень хотим повлиять непосредственно и сегодня. Но это невозможно. В перспективе культурные институции должны влиять на общество, только другим путем: через создание знаний, ценностей и аудиторий, которые смогут воплощать эти ценности, в том числе и в политическом пространстве. Так что, в определенном смысле, культура – это и строительство политики, определенной стратегии развития общественных сфер. Этот вопрос особенно сложен сегодня, характер ресурсов сильно повлияет на политическое взаимодействие.

Также важна замкнутость наших реалий в кругу сугубо украинских проблем. Это создает эффект скороварки с плотно закрытой крышкой. Появляется иллюзия, будто то, что здесь происходит, является определяющим для мира – некое пережевывание сказанного, вместо того, чтобы учиться на внешнем контексте.

Думаю, культурный центр должен состоять из резиденций разной продолжительности, с возможностью сочетать различные художественные и исследовательские дисциплины. Будут нужны экспозиционные рабочие площади, могут происходить дискуссии, концерты – процесс в инкубаторе должен выходить в пространство для коммуникации. Весомым является модуль образования и просвещения, построенный вокруг деятельности инкубатора и того, что происходит параллельно, создавая контекст и историю. Важным будет блок, посвященный созданию международного контекста на основе резиденций и выставок. Исследовательская деятельность должна воплощаться как часть резиденций – через художественные проекты, публикации. Кроме того, нужны инвестиции в интенсивность создания художественного продукта и углубления контакта с аудиторией. В идеале, изображенная модель центра должна развиваться по спирали, расширяя свои круги.

 

Юрий Кручак: Для кого будут устраиваться резиденции? В каких пространствах они будут проводиться?

Катерина Ботанова: Отвечать на эти вопросы, без конкретных ответов на предыдущие, невозможно, это – пространство чистой фантазии, догадки могут быть далекими от реальности. Если подумать, очень важным является сотрудничество, совместная «варка» различных типов художественных практик – такие взаимообмены могут генерировать новые идеи. Как это сделать технически, не знаю. В такой ситуации значительную роль должны сыграть кураторы, их возможности для построения пространства коммуникации. Опять-таки, возникает вопрос ресурсов, наличия нужных людей в Украине.

С другой стороны, в описанной структуре всегда будет стоять вопрос принятия решений. Кто будет властью? Честно, не знаю, потому что модели экспертного единоличного и коллективного руководства обе имеют ряд плюсов и минусов. Профессиональное коллективное решение всегда создает защитный буфер – можно сказать «это не я», такая модель может быть эффективной с точки зрения объема знаний, но не уверена, что она очень хороша для управления. Единоличное решение куратора всегда ограничено знаниями, умением рисковать, впрочем, такая модель может быть значительно результативнее для реализации определенного видения развития.

 

Юрий Кручак: Как ты оцениваешь перспективу построения взаимоотношений между художниками и существующими институциями? Сейчас есть много домов культуры…

Катерина Ботанова: Не вижу связи между институциями и домами культуры. В моем понимании, институция – определенная последовательность стратегии и политики, а дома культуры – юридические лица, которые пытаются выжить в современных условиях. Культурный центр, очевидно, будет создан в Киеве и на частные средства – других в Украине реально не существует. Реформа домов, создание культурных центров на местах – важный вопрос, но он – иного порядка. Особо не исследовала эту тему, но дома культуры должны работать с локальными потребностями, простыми в реализации. Знаю несколько городов, которые пытаются немножко этим заниматься: Винница, Львов, Кременчуг, Днепропетровск, Луганск. О Киеве говорим как о профессиональной художественной среде с другим типом аудитории.

 

Юрий Кручак: Какие культурные институции можно рассмотреть подробнее относительно твоей модели? Возможно, такие заведения существуют за рубежом?

Катерина Ботанова: Идейно – нет. У нас совершенно другая ситуация, хотя частично центр будет опираться на опыт других организаций. Есть ряд европейских резиденций, которые исследуют практики различных институтов, несколько лет назад была создана книга о междисциплинарном сотрудничестве – ресурсах для него и так далее. По каждому сегменту будущего центра надо смотреть на опыт других и на то, как сочетать его с нашими реалиями. У нас сложилась ситуация, когда абсолютно нет бюджетных средств, есть исключительно частные деньги, скорее всего, определенного сорта и определенного человека – поэтому этот человек будет иметь значительное влияние на то, что будет происходить.

Прекрасна модель художественных резиденций в Варшаве. Можно взять ее за образец, но сколько она стоит? Ее поддерживает организация, которая сейчас сама в большом кризисе из-за проблем с финансированием и управлением. Резиденции имеют автономию, но возможности для реализации проектов дает институция, поэтому, когда она начинает рушиться, рушится все остальное.

«Важна постоянная потребность в культуре»

Юрий Кручак: Какими могли бы быть задачи междисциплинарного центра?

Катерина Ботанова: Уверена, что такая организация поставила бы своей целью формирование культурной политики общества, хотя делать это единолично не очень эффективно. Интересно было бы, если такая институция стала бы «точкой притяжения» для различных центров, которые бы вместе вырабатывали культурную стратегию. Нужна платформа, которая сможет привлекать других, стимулировать процесс – без лидера коллективное действие умирает. Впрочем, все это будет риторикой, пока не станет ясно, какая в стране власть. Культурная политика должна реализовываться через государственную власть – только тогда она будет действенной.

 

Юрий Кручак: Существует ли точка, из которой могла бы выстраиваться сеть других культурных институций? Кто мог бы войти в наблюдательный совет мультидисциплинарного центра?

Катерина Ботанова: Это тактические вопросы, на них невозможно ответить без ответа на стратегические вопросы. Мы не можем обсуждать, кто войдет в состав совета, если не будет понятно, о какой структуре центра мы говорим. Мне нравится модель инкубатора. В такой организации может быть несколько советов, среди них – наблюдательный или попечительский, который будет заниматься стратегией развития институции в целом и возможностями реализации этой стратегии с точки зрения ресурсов, финансирования. В идеале, он должен состоять из людей, которые работают в культурном секторе и в бизнесе, и понимают, как формируется художественный продукт. Члены совета должны формировать круги поддержки вокруг институции, чем они шире – тем лучше.

По выбору резиденций, формирования программы – можно создавать экспертные советы из нескольких специалистов, или этим может заниматься куратор, который будет работать на условиях контракта. Впрочем, последнее почти нереально в украинских условиях – снова всплывает вопрос, где взять куратора.

 

Юрий Кручак: На мой взгляд, нельзя говорить о ресурсах, пока мы не начнем предлагать маленькие проекты, отличные от существующих. Например, «Громадське ТБ» демонстрирует определенный уровень журналистики, и люди ему доверяют. Надо восстановить доверие общества к институциям, а это возможно тогда, когда существует определенный уровень продукта, который организация выдает.

Катерина Ботанова: Мне кажется, сравнение с «Громадським ТБ» опасно, потому что это – проект для достаточно узкого круга людей. Есть сообщество, которое понимает, что у нас заангажированное информационное поле, есть потребность в информации, и есть ресурс профессиональных журналистов – это создает базу. Совпало время, сформировалась группа людей, хотя с финансированием все не настолько просто. Сможет ли этот проект стать системным, существовать в следующем году? Другая опасность заключается в том, что круг людей, которые понимают, что, кроме качественной информации, должна быть квалифицированная аналитика, совсем маленький.

У потенциального культурного центра сейчас нет референтной группы. Как бы ни менялись политические обстоятельства, не могу представить ситуацию, когда люди скажут, что такой проект нужен. Информация сейчас нужна для выживания общества, это – фактор политической борьбы. Культура в Украине никогда не признавалась как залог существования общества, и привить это людям сейчас нереально.

Надо, чтобы разные слои общества понимали стратегические задачи междисциплинарного центра. Мы – инициативная группа культурных активистов, среди наших задач – формирование кругов поддержки определенных идей. Важно, чтобы в обществе постоянно существовала потребность в культуре – это то, что связывает наши вчера, сегодня и завтра. Когда события на Грушевского станут точками в истории, останется что-то, что сможет аккумулировать знания о тех событиях. Но это – огромная задача, нужна гигантская сеть поддержки.

Осознание важности культуры может прийти через месяц или через несколько лет. Говорить о таких процессах сейчас нет смысла, потому что общество «горит». Сообщество начало немного слышать культурную среду в конце 2000-х, можно было писать об искусстве, и на это была реакция, но потом – бум! – все упало, в том числе и из-за политических реалий. Переоценку значения культуры стоит держать в перспективе и уже сегодня делать маленькие шаги в этом направлении.

Сейчас мы, культурные активисты, можем сказать, что мы есть, очень небольшие, с определенными потребностями. Мир вокруг этих потребностей будет расширяться, и, даже если не все общество будет видеть их, они станут важными. Следует понимать, что не все будут разделять наши убеждения. Не факт, что кто-то услышит нашу идею культурного центра, но если мы не говорим, что требования, по крайней мере, части культурной среды являются таковыми, нас точно никто не увидит. Если мы расширим наш круг, возможно, нас услышат, наши потребности будут воплощены, и мы сделаем следующий шаг.

P.S.

С момента этого разговора, после событий на Грушевского в январе 2014 года, прошло всего три месяца, а кажется, будто прошла вечность. Сегодня уже можно и нужно говорить не только о требованиях к новой власти, но и о сотрудничестве, совместной работе с политиками и стратегиями, что мы, культурные активисты, и делаем. Но основные вопросы относительно создания культурного центра в Киеве не изменились и изменятся еще нескоро: развитие современных художественных практик, осмысление мучительной реальности через искусство, развитие и сотрудничество – сегодня вообще не стоят на повестке дня. Как не стоит на повестке дня и финансирование подобного проекта из частных средств, поскольку все средства сегодня или на войне, или за рубежом.

Современное искусства это язык людей, который они еще не распознали

Интервью платформы Open Place с Моникой Шевчик

26 Октября, 2013
Тбилиси, Грузия

 

Моника Шевчик – искусствовед, куратор выставок, директор галереи Арсенал в Белостоке, Польша. С 1990 года создает Авторскую коллекцию ІІ галереи Арсенал. Автор и куратор более 100 выставок. Среди них – «Путешествие на Восток» (The Journey to the East; галерея Арсенал, Белосток, Польша и MOCAK, Краков, Польша), «Здесь и сейчас» (Here & Now; галерея Захета, Варшава, Польша и галерея Арсенал, Белосток, Польша), «Четыре розы» (Four Roses; галерея Арсенал, Белосток, Польша), «Как разговаривать о современном искусстве» (Jak rozmawiać o sztuce współczesnej; галерея Арсенал, Белосток, Польша). В 2011 году была куратором третьего фестиваля искусств в публичном пространстве «Открытое место» в Люблине, Польша.

Open Place: Как галерея может влиять на культурную политику государства, и как политика влияет на галерею?

Моника Шевчик: Наше влияние на политику государства минимально. Мы – городская галерея в провинциальном, хотя и немаленьком городе. Единственное, что мы, пожалуй, можем делать, это – выполнять свой долг, то есть, как можно лучше представлять современное искусство, акцентируя внимание на сильных, актуальных художниках из Польши и других стран. И если Министерство культуры и национального наследия захочет сделать какие-то выводы из нашей программы, это здорово. Галерея может только кричать, подчеркивать в своем провинциальном городе, что именно эти художники, работы и проекты безумно важны, и для нас всех имеет большое значение показ настоящего прогрессивного искусства.

 

Open Place: Провинциальная, как Вы говорите, галерея проводит воркшопы в Тбилиси и Киеве. Складывается впечатление, что существует политика государства, которая делает такую работу возможной. Это действительно так?

Моника Шевчик: Это – мое индивидуальное решение. Меня всегда интересовала презентация польского искусства и его продвижение за рубежом, я начала заниматься этим, такая деятельность получила развитие. Потом меня перестала привлекать эта узкая тропа, работа исключительно с польским искусством. Чувствую, что наша позиция оценена министерством, они осознают, что наша галерея сильная, и доверяют нашей работе.

Относительно того, почему мы начали делать проекты за рубежом. Я веду галерею в Белостоке уже двадцать лет, и помню времена, когда замечательные польские художники недооценивались. Поэтому нужно было напомнить об их присутствии миру – там, куда мы могли поехать. Думаю, это важно для художников, для искусства и культурной политики Польши, и у нас есть безумие для этого, мы хотим это делать. Кроме того, некоторое время мы концентрируемся на искусстве Восточной Европы, искусстве государств, расположенных рядом с Польшей: Украины, Беларуси, Грузии, Армении, Молдовы. Стараемся, чтобы «Восточное партнерство», о котором много говорится в политике, действительно существовало, чтобы оно проявлялось в отношениях между художниками.

 

Open Place: То есть, существует внутренняя договоренность между министерством культуры и частными инициативами, определенными агентами?

Моника Шевчик: Когда я слышу «частная инициатива», то совершенно не ассоциирую себя с этим, потому что мне в голову приходят частные и коммерческие галереи, которые имеют определенную цель. Мы – не частное заведение, мы – публичная городская галерея, мы тратим государственные деньги. Мне кажется, что мы реализуем то, что министерство от нас ожидает, тем, что уже много лет делаем выставки в рамках презентации польской культуры в мире.

Также для меня важна заинтересованность искусства восточным партнерством. Польша и Швеция – два государства, которые предложили Евросоюзу идею «Восточного партнерства», в которое входят шесть стран бывшего СССР: Азербайджан, Беларусь, Армения, Грузия, Молдова и Украина. Я убеждена, что это – очень важное решение.

 

Open Place: Какова роль образования в культурной политике?

Моника Шевчик: Я мало занимаюсь культурной политикой… Я работаю в своей сфере, и из опыта управления галереей понимаю, что невозможно профессионально вести такое заведение, когда у него нет образовательной программы. С этими аспектами нужно работать одновременно: организовывать интересные выставки, и делать так, чтобы они «входили» в общество, чтобы их понимали, чтобы у них были реципиенты.

Образовательная программа – важный элемент бюджета и деятельности Арсенала. Вокруг каждой выставки появляется несколько образовательных событий. Кажется, общество недооценивает современное искусство, не любит и не воспринимает его. Надо убеждать людей, что на самом деле это существует для них, это – их язык, который они еще не знают. И когда они поймут этот язык, то обязательно влюбятся в него.

Наши работы становятся частью нашей жизни

Интервью платформы Open Place с участниками группы Бульон Константином Китиашвили, Екатериной Кетсбиа и Натальей Васадзе

26 Октября, 2013
Тбилиси. Грузия

 

Группа Бульон (Наталия Васадзе, Теймураз Картлелишвили, Владимир Хартишвили, Константин Китиашвили, Екатерина Кетсбиа, Зураб Киквадзе) основана в 2008 году. Деятельность Группы Бульон сосредоточена на активном слиянии пространства, которое не имеет отношения к искусству с художественным производством и, наоборот, вмешательства деятельности, которая не воспринимается как художественная  в художественное пространство.

Open Place: Когда организовалась группа Бульон ?

Бульон: В 2008 году. Сначала мы делали выставки по отдельности, в составе других групп. Потом прошла квартирная выставка, на которой участники Бульона соединились частично, и над следующей квартирной выставкой работала почти вся группа. Так постепенно и начали работать вместе.

 

Open Place: Чем был продиктован формат? Почему именно квартирные выставки?

Бульон: Такие выставки были очень популярными в 1980-90-х годах, но после 1990-х они перестали проводиться. Нам нравилось, что эта ниша сегодня не заполнена. Нам нравилось пространство квартиры само по себе, потому что мы работаем с site-specific: пространством-конструкцией, на которую как бы лепится работа. В-третьих, мы задавались вопросом, где сможем чувствовать себя свободнее: в приватном пространстве, или в пространстве, которое называется «public space», есть ли это пространство на самом деле, и сможем ли мы там что-то делать.

Еще были галереи со своими программой, политикой и кураторами – эти обстоятельства всегда стесняют тебя, но ты должен с ними считаться.

 

Open Place: То есть, это – попытка создать свою культурную политику, не идя в уже существующее артистическое пространство?

Бульон: Это попытка открыть приватное пространство, и выяснить, где публичное пространство вообще. В советское время то, что называлось публичным пространством, на самом деле, использовалось властью. После распада Советского Союза, публичное пространство как бы появилось, но, по факту, оно стало частным. 23 года прошло, а мало что изменилось.

Еще одна проблема – нет пространства, где ты можешь что-то делать. Если и есть какие-то галереи, то знаешь: все они какие-то квадратные, белые – хочется чего-то другого. Квартиры дают это «другое»: некоторые двухкомнатные, некоторые расположены в старом доме начала 19 века… Люди не знают, куда они попадут, какое пространство увидят.

 

Open Place: Как вы работаете над site-specific проектами? Какие данные используете? Что является отправной точкой?

Бульон: Мы собираемся все вместе, и, если у кого-то есть идея, например, по поводу перформанса, мы обрабатываем ее вшестером, и в итоге получается совсем другая работа. Естественно, она остается без автора – это очень важно, это наша специфика. Только вместе мы создаем проекты, потому что они трансформируются благодаря нашей общей работе над ними.

Сложно приходить к единому мнению, иногда каждый остается при своем, у каждого в голове собственные концепции. Если не удается договориться, мы откладываем проект. Если удается найти общее видение какой-то работы, мы ее делаем.

 

Open Place: Насколько важно для вас место, в котором каждая конкретная работа должна происходить?

Бульон: Место, та же квартира или галерея, для нас очень важно. Бывало, мы приходили в квартиру, и прямо там возникала новая идея. Само пространство часто диктует нам, что бы мы могли в нем сделать. Это то же, что и обычный холст, на котором ты должен что-то нарисовать.

 

Open Place: А как вы рассматриваете людей, с которыми взаимодействуете?

Бульон: Они – участники работы и соавторы. На наших квартирных выставках, в которых участвовали жители, они являлись и частью работы, и соавторами.

 

Open Place: Каковы средства соавторства?

Бульон: Для одной из работ мы поменяли направление глазков на входных дверях квартир. Жители этих квартир дали нам поменять глазки, некоторые открывали двери и впускали посетителей.

Как правило, у нас существует начальная точка – особенно это касается перформанса. Мы знаем, что вот это мы сделаем, а как будет продолжаться работа, остается открытым. До конца неизвестно, что будет дальше, это всегда очень интересно. Мы стараемся создавать некий интерактив, чтобы публика могла подключиться максимально. Но это касается только некоторых работ.

 

Open Place: Как вы считаете, художник чем-нибудь ограничен?

Бульон: Только собственной моралью, если она у него есть.

 

Open Place: Есть ли ответственность художника перед обществом?

Бульон: В принципе, мы думаем, что нет.

 

Open Place: Вы рассматриваете свою деятельность только как художественную, или включаете в нее еще какие-то функции?

Бульон: То, что мы делаем, никогда не является только художественной работой, это – жизнь, повседневность. Это – работа, которая становится частью нашей жизни. Например, когда мы делали работу со штангой, мы не могли представить, что перестанем ходить в спортзал и заниматься штангой, это стало частью нашей жизни. После работ, которые мы делаем с людьми, у нас часто продолжаются контакты, завязанные во время проекта.

Трудно сказать, с какой точки работа началась и когда закончилась. Бывает, что мы повторяем работы, но они все время меняются из-за пространства, в котором мы их делаем, из-за людей, с которыми приходится контактировать. И где жизнь, и где искусство – тоже очень интересный вопрос.

Помню, мы делали день рождения матери Грузии, скульптуры: мы поставили стол и организовали грузинское застолье, тамада говорил тосты со словами о матери Грузии, о других матерях, которые стоят в Украине, России, Армении. Люди подходили, и не понимали, это работа или это на самом деле происходит, потому что в Тбилиси можно увидеть такое застолье, когда люди просто выпивают, и все нормально. Непонятно, где грань…

 

Open Place: Вы сами для себя как-то определяете эту грань или нет?

Бульон: Нет, мы просто живем в системе, где нет таких границ, и в работах этой грани нет: все может быть искусством, и ничего не может быть искусством, но если мы назовем что-либо искусством, оно станет искусством.

 

Open Place: В чем заключается ценность такого искусства для вас?

Бульон: Ну, нам нравится этим заниматься, мы на этом учимся, нам нравится общаться с людьми, и им нравится участвовать в том, что мы делаем. Это – во-первых, и это главное. Во-вторых, когда мы начинали, наши работы практически не финансировались, мы сами свои деньги всегда вкладывали, и сейчас делаем работы, которые финансируем сами, это нам приятно.

 

Open Place: Как происходит финансирование? Как вы находите ресурсы?

Бульон: Очень сложно. Мы никогда никуда не обращались за финансированием, в принципе, всегда все делали за свой счет. Бывает, нас приглашают, допустим, в страны Европы: тогда нам финансируют работу, что-то платят, дорогу оплачивают, но мы сами никогда этого не добивались. В этом году впервые Министерство культуры нас финансировало.

 

Open Place: Какую работу?

Бульон: Министерство культуры пригласило нас поучаствовать в Венецианской биеннале, и мы согласились. Работа – «Аэробика», ее мы делали два года тому назад в Белостоке, она посвящена проблеме, которая реально существует у нас и во всех постсоветских странах, это – религиозный фанатизм. В этом году «Аэробика» снова стала актуальна, потому что 17 мая избили людей, которые вышли выступить против гомофобии. В основном, избивали священнослужители. И как раз в конце мая мы поехали в Венецию.

 

Open Place: В Венеции вы еще делали инсталляцию…

Бульон: Было две работы, первая – телевизор, в котором видео с аэробикой, сделанное нами в стиле 80-х, вторая – альбомы фотографий с квартирных выставок.

Грузинский павильон, лоджия, которая была пристроена – не наша работа, она называлась Лоджия камикадзе, ее автор Гио Сумбадзе, а название принадлежит Ливану Асабашвили. Это будто бы произошло в 1990-х, когда после развала Советского Союза начался беспредел, и все начали делать такие пристройки на домах. Некоторые из них рушились, поэтому возникло название «камикадзе лоджия». Темой работы стали последние 20 лет Грузии.

Вот, они сделали работу про эту «камикадзе лоджию», а мы сделали про религию, которая все больше радикализируется, ситуация все ухудшается.

 

Open Place: Как вы чувствуете, есть ли аудитория для подобного искусства?

Бульон: В Грузии аудитория и публика – художники, которые занимаются одним делом. В основном, они приходят посмотреть, что сделала «конкурирующая фирма». Но, если это – квартирные выставки, в которых участвуют люди, получается интересно.

Нам очень нравится работать с людьми, помимо желания, они подключаются к современному искусству, правда, им много приходится объяснять. В прошлом году для одной из работ мы собрали кулинарные рецепты у всех женщин с одной улицы, сделали книгу, и потом просили опрошенных женщин, чтобы они приготовили по своим кулинарным рецептам. Мы их пригласили, приготовили эту книгу – смешная она получилась, мы сканером все это делали, со старых бумажек, они были желтоватого цвета, некоторые порванные. И когда женщины увидели эту книгу, они пришли в восторг, а те, кто почему-то не попали в работу, очень расстроились.

Изначально подключаться никто не хотел, им было лень. Когда мы сказали, что принесем продукты, чтобы они приготовили свое коронное блюдо, многие отказались. Некоторые все же согласились – их рецепты и вошли в эту книгу.

 

Open Place: Насколько искусство должно быть связанно с местом, где живут художники?

Бульон: Мы работаем с темами, которые нас окружают, они могут быть глобальными, а могут быть локальными. Мы работаем над своим пространством, и, если мы поедем куда-то, то будем работать над новым пространством.

Если рассматривать проект «Религиозная аэробика», то он касается нашего пространства, но, если мы сделаем его в России или Польше, он тоже будет актуальным. Ты можешь работать с локальной темой, но она в то же время будет глобальной.

 

Open Place: Какое развитие может иметь ваше искусство? Ставите ли вы перед собой какие-то задачи?

Бульон: Да, ставим. Наша задача – в будущем году поехать в резиденции, потому что у нас есть несколько идей, а финансов для их реализации нет.

Во-первых, мы хотим сделать книгу – подумать немножко о том, что мы делаем. Какой-то путь мы прошли, теперь находимся в определенной точке, и нам надо собраться вместе и выяснить, что мы сделали до настоящего момента. Во-вторых, хотим сделать определенную работу, у нас есть идеи, но для их воплощения – нет ничего.

 

Open Place: То есть, свое развитие вы видите в некотором подведении итогов?

Бульон: Это один из пунктов, но мы на этом не остановимся, пойдем дальше.

 

Open Place: Вы говорили, что нет поддержки на государственном уровне. Пытались ли вы как-нибудь повлиять на ситуацию?

Бульон: Нет, не пытались. Но что-то изменилось после смены власти, сейчас министерство нам немножко помогает. Впервые власти выбирали, какой проект послать на Венецианскую биеннале, сделали open call. И, если есть приглашение, мы можем подать документы, и они хотя бы что-то профинансируют.

Мы можем влиять своими работами, но направленно менять ситуацию, касающуюся финансирования проектов современного искусства в Грузии – пока что нет.

 

Open Place: Насколько структурировано общество в Грузии? Выделяются ли какие-то активные сообщества? С кем взаимодействуют художники?

Бульон: Есть несколько сообществ художников, есть очень закрытые кружки – там, в основном, дети режиссеров, художников – они как-то друг с другом контактируют и считают себя привилегированными, даже по отношению к нам.

Художники, которые не считают себя элитарными, взаимодействуют со всеми, устраивают открытые выставки. Мы тоже так работаем: открываем свои квартиры и приглашаем всех. А если описывать какую-то конкретную группу, то это – молодые люди.

 

Open Place: Существует ли в Грузии гражданское общество?

Бульон: Гражданского общества нет, но есть Facebook, где все могут выражаться открыто, и, в принципе, выражаются.

 

Open Place: А как социальные сети влияют на грузинский локальный контекст?

Бульон: Они влияют, только если попадают в какой-то контекст, допустим, политический. Если у нас завтра выборы, а сегодня Facebook очень активен, то он повлияет на ситуацию, а если сегодня Facebook активен, а выборов завтра нет, то и влияния нет. Толчок к обсуждению темы идет извне, то есть не с Facebook на улицы, а с улиц в Facebook.

 

Open Place: «Революция роз» повлияла на вашу позицию?

Бульон: В те пять лет, которые мы работаем вместе, революций не было. Политика, конечно, влияет на наши работы, но мы не устраиваем никаких политических акций, мы можем только присоединиться к чему-то. Так, мы хотим поехать на границу, которая отделяет Россию и Грузию – там сейчас проходит акция протеста, активисты разные приезжают.

 

Open Place: Что за акция протеста?

Бульон: Активисты просто стоят, если они что-то сделают – начнется война. Мы тоже постоим – зафиксируем свою позицию, мы против агрессии. А сам Бульон никогда не устраивал политических акций.

 

Open Place: Вы осознанно отодвигаете политику?

Бульон: Нет, она есть в наших работах, но она проявляется очень тонко. Наши работы – не открытые книги, над ними нужно думать, там есть и политика, и социология, тесно связанная с политикой. Но в большей степени мы, все-таки, поднимаем социальные проблемы.

 

Open Place: Наверное, вы ближе к анархистам?

Бульон: Нет, но нас шестеро, и мы все разные. Во время работы мы часто спорим: кто-то хочет, чтобы мы делали более политизированные вещи, чтобы была четко сформулирована политическая позиция, а кто-то не хочет выражаться активно по определенным поводам.

 

Open Place: Как происходит установление баланса?

Бульон: Мы ругаемся страшно, и большинство, если оно есть, решает.

 

Open Place: Но в процессе этого диалога, конфликтов, приходите ли вы к новому видению и фиксируете ли как-то эти выводы? Или это влияет на вас как на личности, и потом вы интегрируете свои ощущения в работу?

Бульон: В какой-то момент я (Наталья Васадзе – прим. авт.) начала записывать, как мы делали свои работы. Сейчас я решила снять фильм: составила вопросы, каждый по отдельности на них отвечает, а я записываю. Мои вопросы провокационны, могут сильно задеть – они о том, как мы готовили наши выставки, как мы воспринимаем их.

 

Open Place: Есть ли у вас союзники на локальном уровне, здесь, в Грузии?

Бульон: Да, это – друзья. Это очень частные случаи, это – не класс, не группа, а отдельные личности.

 

Open Place: А есть ли у вас целевая аудитория?

Бульон: Нет, у нас вообще аудитории нет, о целевой и говорить не приходится.

 

Open Place: Насколько возможно, по-вашему, влиять на формирование аудитории?

Бульон: Мы стараемся как-то влиять. На первых наших квартирных выставках мы хотели устраивать дискуссии, но идея провалилась.

 

Open Place: Никто не пришел?

Бульон: Нет, пришли, но вопросы не касались темы дискуссии, они не развивали ничего, получилась болтовня.

Можно влиять самими работами: ты впускаешь человека в арт-объект, и он начинает с ним взаимодействовать – только так можно влиять, тем более, если человек не искушен в искусстве.

Мы все-таки повлияли на штангистов. Они до конца не поняли, что мы делали – думали, мы едем на какое-то соревнование. Они не могли допустить, что можно поднимать штангу без какой-то конкретной цели. Они не могли понять, что мы ни с кем не соревнуемся: нашей задачей было узнать, кто сколько сможет поднять. Но все равно штангисты нас бесплатно приняли, у нас было три профессиональных тренера. В спортзале мы чувствовали себя как дома, а потом спортсмены пришли на выставку – они заинтересовались тем, что мы делаем, и это хорошо.

 

Open Place: В этот момент произошло какое-то изменение в их сознании?

Бульон: Думаем, для них раскрылось нечто новое. Сначала они не понимали нас, но потом привыкли, мы постепенно подружились, и все стало по-другому.

Благодаря междисциплинарным центрам мы научимся мечтать профессионально

Интервью Юрия Кручака с Ириной Соловей

15 Апреля, 2013
Киев, Украина

 

Ирина Соловей соучредитель платформы социальных инноваций «Велика Ідея» и стратег развития общественной организации Garage Gang Kollektiv .

Юрий Кручак: Что есть главным при формировании междисциплинарного центра?

Ирина Соловей: В таком месте реализовываются большие инициативы, поэтому основное требование – создать некий «backbone organization», костяк организации. Одна из задач «backbone organization» – согласовывать деятельность участников согласно общей для всех агенды, порядка данного.

Другое задание костяка – создать систему индикаторов, по которым определяется, насколько проект прогрессирует. Особенно важно оценить эффективность проекта, когда речь идет о социальном изменении. Индикаторы могут быть разными для разных участников, изучив их, сервисная организация увидит общую картину. Получается, можно в любой момент оценить работу центра на различных стадиях развития.

Еще одна важная функция костяка – консолидация, способствование продуктивному разрешению конфликтов среди участников. Организация, о которой мы говорим, рассматривает конфликт как хорошую проблему, ведь обычно противоречия возникают там, где группе едва хватает компетенции, но двигаться в проблемном направлении необходимо. Также конфликтные ситуации отображают то, что в принципе свойственно комьюнити, где проект действует. Противоречия становятся источниками ценной информации для участников организации и для общества в целом, полученные знания можно применять в дальнейшем.

 

Юрий Кручак: Каков механизм анализа информации в многофункциональном центре?

Ирина Соловей: Люди, которые разрабатывают принципы фасилитации, правил успешного взаимодействия внутри сообщества, оценивают ситуацию по-разному. Знакомый мне подход рассматривает процесс как то, что непрерывно разворачивается во времени. Соответственно, люди не мыслят категориями как должно или как не должно быть, они не способны на это ответить. Говорят: как было, как есть, как может быть. Члены общества ориентированы на то, что происходит непосредственно в данном пространстве в данной точке времени, и пытаются оценить это с позиций будущего.

Это непростая работа, люди занимаются годами, чтобы обучиться этому. Определенный уровень компетенции позволяет рассмотреть определенный уровень информации, и чем компетентнее фасилитатор, тем больше он сможет увидеть. Это не всегда хорошо, потому что, принимая информацию, с ней нужно работать.

Специфика организации, которую мы обсуждаем, в том, что она самообучающаяся, она интегрирует полученные ответы в свои принципы работы, согласовывает разрозненные действия. Мне нравится использовать понятие «континуум». Один человек окончил среднюю школу, другой – университет, и об обоих можно сказать «образованный». Сначала нужно определить континуум.

У сервисных центров, о которых мы говорим, есть четкое понимание того, что у каждого проекта – свои клиентские ряды. И организаторы центров понимают, что люди, работающие над проектом – такие же потребители этого проекта, как и те, кто приобщается периодически. Также здесь знают аудиторию, которую не стремятся привлечь, умело владеют демаркетингом. Последнее важно: так, художник осознает, что его мысль может неверно толковаться определенными людьми, и тоже использует демаркетинг.

 

Юрий Кручак: Кто мог бы составить костяк сервисного центра, о котором мы говорим? Какие профессии могут быть там представлены? Каковы механизмы взаимодействия людей в этой организации?

Ирина Соловей: Одна из задач, которую постоянно приходится решать междисциплинарной организации – помощь участникам в определении зон ответственности. Составляющая успешной работы сервисных центров в том, что многое из того, что у нас происходит «по умолчанию», они не воспринимают так просто. Они определяют каждого нового участника как «entity», объекта отличной культуры, и проговаривают с ним все принципы, что работают в данном культурном пространстве. При этом оценивается, что есть ценного в той культуре, которую представляет новый человек. Например, кто-то пришел в центр из бизнеса, у него хорошее деловое мышление. Ставится вопрос: чему он может научить нас? Чем мы можем помочь друг другу?

Это сложная модель, ее еще нужно перевести на язык нашего времени. Фактически, многофункциональная организация обслуживает участников на разных уровнях взаимодействия: кто-то приходит время от времени, кто-то реализовывает большой проект. Центр координирует эти процессы, работает над сокращением стоимости вхождения в общий поток, над узнаваемостью проектов. Это очень сухо звучит, координаторы центра обязаны держать в фокусе текущие задачи организации, чувствовать каждого участника, к их роли подходит слово «фасилитатор» – они способствуют тому, что происходит.

Необходимое условие работы – ключевые участники должны регулярно встречаться. Задача сервисной организации – постоянно работать с данным сообществом людей. И если участник организации реализует проект, его обязанность – участие в регулярных встречах. Таким образом, работники центра отслеживают все взаимоотношения в организации, вовремя поднимают актуальные вопросы.

Кто может попасть в сервисный центр, зависит от того, какой проект создается. Это могут быть представители одной сферы, но тогда есть риск, что они будут рассматривать действительность только в спектре своей деятельности. Сузим процесс к миру искусства: если все участники центра – художники, которые не занимаются поиском финансирования, менеджментом, кураторством, их способность быть полезными уменьшается. Хотя в организации могут быть люди одной профессии, но с опытом работы в разных сферах.

 

Юрий Кручак: За счет каких ресурсов может существовать междисциплинарный центр?

Ирина Соловей: У меня есть конкретное видение этого вопроса, но, подчеркиваю, это – мое мнение. Я очень субъективна и допускаю: то, что я рассматриваю как потенциальную возможность, осуществимо, но не сразу, не сейчас.

Обществу необходимы пространство и люди, которые постоянно экспериментируют и генерируют идеи для практического использования. Я бы хотела, чтобы междисциплинарная организация была неким «think tank», мозговым центром для таких экспериментов. Такой «think tank» может ориентироваться на будущее, и если бизнес или целая индустрия захотят определить стратегии развития, в данном центре они найдут поддержку, смогут оценить ситуацию с разных точек. Недавно были на встрече, где в такой роли выступают экономисты, они ищут способы соединить тех, у кого есть активы и тех, у кого есть средства, потому что эти люди часто находятся в разных социальных группах, и это тормозит экономику.

Таким образом, сервисные центры помогут анализировать будущее, исследовать прикладные технологии. В общем, мы научимся мечтать профессионально.

Важный момент – принять ответственность. Так, дизайнер может придумать свой идеальный мир и разработать дизайн для предмета, уместного в этом мире – он берет ответственность за собственное творение. Этот момент мне еще не полностью ясен, но чувствую, что он очень важен, потому что, в каком-то смысле, касается нашей организации. Нам важно, чтобы города мыслили категориями своего творческого потенциала – мы сделали это отправной точкой и исследуем, как городу применить свою творческую энергию, чтобы она согласовывалась с миром. Это – некая иллюзия, но она позволяет нам утверждать: то, что мы создаем, предназначено для городов, которые хотят жить определенным способом. Мы не говорим, что так должны жить все, но мы работаем для людей, которым интересны наши идеи.

То, что не все хотят жить так, как мы придумали, мы оцениваем положительно: если мы ошибемся, будет течение, которое не позволит нам уйти не туда. Соответственно, у нас нет прямого пути, мы никогда не достигнем своего максимума, мы постоянно должны обучаться, и так мы застрахованы от абсурда.

Пища для музея

Интервью Юлии Костеревой с Дата Чигхолашвили и Нини Палавандишвили

25 Августа, 2015
Мелитополь, Украина

 

Дата Чигхолашвили работает на стыке социальной антропологии и современного искусства, изучая связи между ними через теоретические исследования и художественно-социальные проекты. Дата присоединился к инициативе GeoAIR в 2012 году. Нини Палавандишвили присоединилась к инициативе GeoAIR в 2006 году, и с тех пор она активно занимается кураторськими проектами, и организацией международных обменов, как в Грузии, так и за ее пределами. Через свои проекты Нини исследует социальный и политический контекст и их интерпретации в контексте культурного производства и современного искусства.

«Никто не задумывается о роли кухни в повседневной жизни»

Юлия Костерева: Как ваш предыдущий опыт пересекается с деятельностью в Мелитополе?

Дата Чигхолашвили: Контекст, конечно, разный, но идея собрать вместе много этнических групп, национальностей активно здесь присутствует. В Тбилиси мы работали с людьми из разных стран, которые переехали в Грузию, контекст и сам «кулинарный» проект там иные. В Мелитополе было очень интересно работать. Много людей хотели внести свой вклад в проект, большинство из них были активны и действительно предложили полезные идеи. Любопытно, что все эти люди были женщинами. И в Грузии, и в Украине у нас было несколько мужчин-участников, но самыми активными все же были женщины. Может быть, это из-за того, что проекты о рецептах и ​​еде, сыграли роль стереотипы. Также мы подчеркиваем: отправной точкой для проекта в Мелитополе, как и в Тбилиси, стал обмен. Это был новый взгляд на пути, которые проходят рецепты.

Нини Палавандишвили: Если в Грузии был обмен между нами и участниками проекта, то есть, было две отдельные группы, в Мелитополе обмен происходил среди всех задействованных лиц. Даже участники должны были обмениваться рецептами между собой. Наблюдать за этим было очень интересно.

 

Юлия Костерева: Почему вы предложили для Мелитополя такую активность?

Дата Чигхолашвили: С прошлого года мы много работаем с темой приготовления пищи и сейчас хотели взглянуть на этот процесс немного по-другому. В основном, в Мелитополе все сосредоточилось вокруг рецептов и деталей – таких как кулинарные записные книжки. Но хотя мы снова отталкивались от кулинарных аспектов, этот проект был о памяти, связанной с рецептами и продуктами питания.

Музей и кулинарные традиции – не то, что люди связывают в своих мыслях вместе. Важно, что наш проект меняет эту ситуацию. Даже если в музее много экспонатов, связанных с пищей, кухней определенного периода, тем, как люди получают пищу, какие инструменты используют, почему бы не привнести еще и аспект кулинарных «путешествий»? Хороший пример из нашего проекта – женщина, которая делает кулинарное ТВ-шоу. Она принесла запись своей программы после того, как приняла участие в первой сессии проекта. Она поняла, что это нормально – показать передачу в музее. Некая граница в ее сознании немного сместилась.

Нини Палавандишвили: Странная вещь. Часто, когда у вас проходят различные мероприятия, связанные с искусством, особенно это касается открытий выставок, там есть еда. Но никто не думает о том, чтобы поговорить об этой пище, почему именно эти блюда присутствуют. Никто не задумывается о роли кухни и кулинарии в нашей повседневной жизни.

В Мелитопольском музее уже есть община

Юлия Костерева: Насколько оправдались ваши ожидания от работы в Мелитополе?

Дата Чигхолашвили: Не думаю, что были какие-то четкие ожидания от работы, основанной на процессе. Мы работали здесь очень короткий срок. Одно дело – то, что вы видите в качестве конечного результата, заключительное мероприятие. Но в целом мы работали несколько дней, и большинство вещей менялись и создавались в процессе. Впрочем, это не означает, что, если ничего не менялось, с проектом что-то не так. Иногда, если контекст и/или участники требуют, можно отойти от того, как хотел работать изначально. Мы размышляли по какому именно пути идти, делать так или иначе…

Нини Палавандишвили: Но тогда эти мысли – о процессе, а не о конечном результате.

 

Юлия Костерева: Вы заметили какие-то особенности работы в небольшом городе?

Нини Палавандишвили: Все очень зависит от места и общины. Думаю, в Мелитопольском краеведческом музее уже есть достаточно большое количество людей, которые являются общиной. Эти люди – посетители, друзья, работники музея, активные участники вашего проекта. В большом городе может быть не так много людей, которые участвуют в подобных мероприятиях. Такая ситуация может быть и в деревне – просто нет заинтересованных людей. Но в данном случае, безусловно, было приятно видеть, как много людей приходит в музей оценить то, что сделано, и с нетерпением ждет новых проектов, вовлекается в них.

 

Юлия Костерева: Как может развиваться музей в Мелитополе?

Дата Чигхолашвили: Лично я хотел бы добавить больше современных элементов на первом этаже. Здесь это уже есть в некотором смысле. Но неплохо бы найти человека, который делает карикатуры или портреты, и организовать в музее его выставку. И потом не просто смотреть на эти работы, а обсуждать их. Возможно, стоит провести открытый конкурс и получить от местных жителей идеи того, что можно выставлять в музее временно. Например, книги рецептов, что может быть очень интересным в контекстах этого музея и поликультурной среды Мелитополя.

Нини Палавандишвили: Всегда интересно переосмыслить и по-новому взглянуть на коллекцию, поработать с ней. Можно изменить постоянную экспозицию, проводить больше тематических выставок из коллекции, которая уже есть, и добавлять в нее новые экспонаты. И, конечно, приобщать к этому много людей, сделать музей более открытым.

Дата Чиголашвили: Нужно вовлекать людей в работу, а не просто предлагать им что-то. Чтобы жители знали и помнили, что музей – часть их города. Важно, что здесь так привлекать людей проще, чем в крупных городах и больших музеях.

 

Юлия Костерева: Какими еще выводами или мыслями после проекта вы хотите поделиться?

Нини Палавандишвили: Инициативы, как проект «В центре сообщества», не являются временными и одиночными. Музей принимает такую деятельность – и хорошо, если и переймет ее. Вы или любой другой художник не сможете работать здесь постоянно. Я бы хотела, чтобы музей сам продолжал такую ​​работу. Чтобы здесь искали разных людей, которые бы инициировали подобные вещи. Так будут побуждать людей к творчеству и развивать сам музей.

Игра в жизнь

Интервью Юрия Кручака с Ниной Ходоривской и Яной Салаховой

30 Июня, 2015
Мелитополь, Украина

 

Можно соглашаться с тезисом, что жизнь – театр, можно его оспаривать, но некоторые свои поступки не мешает прорепетировать. Это доказывает практика «театра угнетенных». Нина Ходоривская и Яна Салахова – джокеры Театра для диалога, который работает по этой методике. в Мелитополе активистки провели театральный семинар для людей без актерских навыков. Участники события с помощью театральной игры изучали, что такое память, как ее конструируют и разрушают. Джокеры, то есть тренеры в «театре угнетенных», вместе с участниками подготовили сценки о памяти, истории и Мелитополе, основанные на событиях из жизни, мыслях и переживаниях реальных людей.

В интервью Нина и Яна объяснили, как через театральную игру учат людей отстаивать права, что общего у их спектаклей и древнегреческих трагедий, и подробно рассказали о работе в Мелитополе.

Как на театральных семинарах репетируют жизнь

Нина Ходоривская: Наша главная цель – очеловечивать человечество. Мы – гуманистический театр, в центре которого – человек, а не художественные традиции. Мы работаем со взглядами, проблемами, интересами людей, которые к нам приходят. Из этого формируем наши спектакли. Прописывают сценки, распределяют роли сами люди. При этом они учатся слышать друг друга. Мы предоставляем площадку и аккуратно модерируем процесс, чтобы группа до конца оставалась вместе, чтобы люди использовали эстетические методики.

Семинар начинается с серии театральных тренингов, которые мы называем играми. В ненавязчивой театральной игре люди готовы открывать грани себя, о которых не хотели думать. Сначала мы анализируем, а потом синтезируем спектакль. Во время показа зрители становятся равноценными участниками процесса. Они смотрят спектакль, а потом могут оспорить все, что там было сказано, проговорить, чего им не хватало. Также зрители могут стать на место почти любого персонажа – кроме резко негативного – и попробовать сыграть по-другому. Показать, как вести себя иначе в той или иной ситуации.

Яна Салахова: Мы работаем с методикой «театр угнетенных», которою создал бразильский режиссер Аугусто Боаль. Есть два важных момента, которые, по его мнению, должна реализовать методика. Во-первых, сделать искусство, в данном случае – искусство театра, близким для всех. Аугусто Боаль утверждал, что каждый человек – театр. Второй аспект – угнетенные как люди, лишенные права голоса. Они обладают знаниями о своей жизни, но у них нет канала, через который они могут озвучить эти знания. Мы предлагаем такой канал в виде театра. Здесь люди могут озвучить свои вопросы и проблемы. Важный аспект: в безопасном пространстве мы предлагаем людям прорепетировать поступки, которые они могут совершать в жизни. Многие игры и упражнения направлены на то, что человек не говорит, а действует с помощью тела, которое естественнее выражает его мысли и чувства. Мы пытаемся делать так, чтобы человек услышал сам себя, провоцируем его действовать через наши постановки. И вовлекаем в наши спектакли зрителей.

 

Юрий Кручак: Почему вам интересна эта методика?

Яна Салахова: Наши постановки не затрагивают системные проблемы, но на личном уровне участник нашего семинара учится менять свою жизнь. Люди учатся отстаивать свои права. Например, мы делали постановку с переселенцами, была сценка разговора с начальником. Предлагалось много стратегий, как убедить человека поменять позицию. Вскоре участницу спектакля пригласили на работу и сказали, что первое время не будут платить. После спектакля у нее появилась смелость сказать, что это неправильно. И она убедила работодателя заплатить ей. То есть, в нашем театре человек может получить полезные навыки.

«На семинаре мы репетируем демократию, а на показе – революцию»

Юрий Кручак: Насколько оправдались ваши ожидания от Мелитополя?

Яна Салахова: Рано об этом говорить. Полноценный процесс состоит из двух частей. Первая – семинар. На несколько дней мы создаем комьюнити людей, которые делятся своими историями из жизни. Мы проигрываем все это через театр, вместе горюем, решаем проблемы, и с этим сообществом формулируем вопросы, которые важно показать в постановке. Вторая часть – показ. Участники постановки – сценаристы и актеры. Они учатся принимать решения коллективно. В рамках семинара мы пытаемся моделировать ситуацию, когда голос каждого участника включен в процесс. Пытаемся учить людей работать сообща.

Нина Ходоривская: Если на семинаре мы репетируем демократию, то на показе – революцию. На семинаре через творческие методики мы подводим людей к тому, чтобы они слышали друг друга. В какой-то момент мы уходим из зала, модерации нет, все участники равноправны, и им нужно договориться об определенном сценарии. И они учатся находить общий язык без лидера. Демократия проявляется в том, что все голоса учтены, решения принимают вместе.

На показе мы представляем пессимистическую постановку в стиле древнегреческой трагедии – там герой в конце умирает. У нас герой необязательно умирает, но его положение очень плохое. У него есть некие цели, интересы, желания, но обстоятельства – часто в образе людей – уводят его от них все дальше. Во время показа мы предлагаем зрителям стать на место актеров и разобрать, как герой может повести себя, чтобы не быть затравленным силами судьбы, как греческие персонажи, а обрести желаемое. На сцене мы не можем сделать революцию, спасти всех угнетенных, но мы можем прорепетировать это. Все же лучше, чем обсуждения на кухне.

 

Юрий Кручак: Каковы ваши ожидания от проекта «В центре сообщества»?

Яна Салахова: Когда говорили с актерами, многие из них отмечали, что все проблемы, которые мы затрагиваем, близки им и важны. Но обычно жители города заговаривают эти проблемы. Жалуются, но не хватает громады, сообщества активных людей, которые могут взять на себя ответственность и начать что-то делать. Постановка может стать попыткой создания такого публичного дискурса. Когда люди видят, что о неких проблемах заявили вслух, в театре, это может повлиять на их отношение к вопросу. Они поймут, что некоторые вещи можно и нужно выносить на публичное обсуждение, например, на открытом заседании горсовета.

Мы хотим показать, как можно поднимать проблемные вопросы. Возможно, в зале будут зрители, которые узнают ситуацию. А ощущение единства иногда может стать толчком к созданию комьюнити людей, к их самоорганизации.

«Нам говорили, что «театр угнетенных» звучит грустно»

Юрий Кручак: В Украине есть аналоги вашему коллективу?

Нина Ходоривская: Есть люди, которые в своей правозащитной или другой активистской деятельности пользуются методикой форум-театра. Но «театр угнетенных» – нечто гораздо шире, там своя философия. Вот, во многих странах есть кафедры или факультеты антропологии. А в Украине – курс антропологии из шести лекций в университете. Можно ли говорить, что в данном университете занимаются антропологией? Разные организации используют кусочек методики, чтобы раскрыть что-то свое, а наш «Театр для диалога» полностью сфокусирован на этой технике и применяет ее для разных групп людей.

Яна Салахова: Есть общественные организации и правозащитники, которые используют форум-театр как инструмент для достижения своих целей, без идеологической составляющей, которую мы пытаемся сохранить. Если мы говорим, что «театр угнетенных» – это театр, сделанный простыми людьми для людей, мы ожидаем, что за этим следует прямое действие. Когда мы начинали проводить семинары, к нам приходили психологи, общественники, которые видели в этом просто интересную методику работы с людьми. Но «театр угнетенных» придуман для того, чтобы человек освободился от угнетения, понял, чего хочет, и действовал самостоятельно. Такие вещи мы не всегда наблюдаем, когда методику используют разные организации.

Нина Ходоривская: Работать с группой людей, чтобы сделать постановку на определенную, пусть и актуальную, тему – нечто отличное от собственно «театра угнетенных». В Африке, например, используют группу людей, чтобы сделать спектакль на «нужную» тему. Люди борются с распространением ВИЧ и СПИДа, хотят как можно лучше проявить проблему, которая их волнует, и делают о ней постановку. Да, спектакль опирается на реальные истории, но не имеет отношения к людям, которые в нем задействованы.

 

Юрий Кручак: Вы проводили семинары в разных городах Украины, например, в Кременчуге. Чем отличается Мелитополь?

Яна Салахова: В Кременчуге я была один день, поэтому какие-то вещи сравнивать нельзя, но некоторые аспекты похожи. В Кременчуге мы делали постановку о молодой художнице, которая мечтает делать перформансы, облагораживать город и сталкивается с устаревшими представлениями горожан о том, как должен выглядеть город. Ее работу не понимают в семье, среди сверстников. И в этом аспекте проект в Кременчуге похож на мелитопольский. Вообще, часто наш главный герой имеет задумку, которая не укладывается в рамки того, что принято в городе. Некие устоявшиеся ценности мешают герою реализовывать то, что он хочет.

Нина Ходоривская: Все зависит от того, кто приходит на семинар. У Яны в Кременчуге была чисто женская группа, как, в общем-то, и в Мелитополе. Я работала в Житомире с молодежью, половине группы не исполнилось и 20, и там было другое видение ключевых проблем. Работали с понятием некой структуры – школы, университета, колледжа – где есть директор-тиран, учителя-тираны и школьники и студенты, которые вроде бы не совсем люди, на них можно орать и все такое. Безысходность, бесправность и так далее. Для участников семинара угнетение было в этом. В сценках всплывали слова «иерархия», «власть», «злоупотребление». В Кременчуге и Мелитополе говорили, скорее, о трудоустройстве и возможностях. Тут есть видение, что если на тебя давят – перейди в другую компанию.

Яна Салахова: Между прочим, в основном на наши семинары приходят женщины.

Нина Ходоривская: Думаю, это перекликается с тем, что название методики – «театр угнетенных». Нам говорили, что это звучит грустно, не нужно упоминать это понятие. Но те, кто доходит до наших семинаров, очень понимают такое. Они чувствуют угнетение и хотят с ним работать. Сейчас у нас отпала идея убрать словосочетание «театр угнетенных» из анонсов. Мы зазываем аудиторию, которой нужно работать с угнетением, и она есть. Большинство участниц семинаров – действительно женщины. Не берусь утверждать, но складывается ощущение, что среди женщин больше, чем среди мужчин, людей, которые чувствуют себя угнетенными и при этом желают что-то изменить. Может, мужчины считают театр недостойным занятием.

Найти себя в музее

Юрий Кручак: В проекте «В центре сообщества» мы работаем в Мелитопольском краеведческом музее. Какие у вас есть предложения по реформированию таких музеев: небольших, в нестоличном городе.

Нина Ходоривская: Удивлена, но половина залов в мелитопольском музее сделаны очень современно. Палеонтологический зал, еще какие-то комнаты с чучелами – это нечто явно советское. А светящийся синим светом потолок в одном из залов создает ощущение приключения. Другое дело, что музей должен работать не только с аудиторией, которая придет смотреть на предметы. Музей должен работать с людьми как таковыми. Каждый музейный работник может вести небольшой научно-популярный курс. Сотрудники могут делать творческие экскурсии для разных категорий людей. В Национальном художественном музее Украины проводят такие события. Там есть лектории для людей разных возрастов, и это классно. Да, музей работает с прошлым, но это не только предметы, но и практики, о которых специалисты знают что-то интересное. Хотелось бы взаимодействия на человеческом уровне.

Яна Салахова: Мне кажется, проект «В центре сообщества» развивается в правильном направлении. В небольших городах достаточно пространств, где люди могли бы что-то делать, но эти пространства построены в определенную эпоху и для определенных целей. Многие такие пространства, в том числе музей, должны учесть интересы и потребности, которые существуют у горожан сейчас. У нас на семинаре кто-то говорил о работающих людях, которые имеют запрос на то, чтобы развиваться. И музей может быть пространством, которое отреагирует на такую потребность: здесь можно проводить лекции, семинары, мастер-классы. Здесь может формироваться некий дискурс. Но это место должно быть свободным, чтобы туда приходили люди из разных тусовок, и им было бы комфортно. В чем-то наш семинар об этом. О модели пространства, где каждый найдет себя. Музей может стать таким пространством, сотрудники могут развивать такое направление, в частности, через проведение разных мероприятий.

 

Юрий Кручак: В Мелитополе у вас появилась идея фестиваля. Расскажите об этом подробнее.

Яна Салахова: Нас вдохновил местный дворец культуры железнодорожников. Там хорошая акустика, сам проект здания классный. На семинаре упоминали, что Мелитополь перестал быть воротами в Крым, и теперь в городе проблема с рабочими местами. Подумалось, что в этом ДК круто провести арт-фестиваль. Пустует зал, он в не очень хорошем состоянии, но под фестиваль можно было бы получить деньги и часть их вложить в ремонт зала и сохранение здания. Можно было бы привести в Мелитополь арт-тусовку. Но просто арт-фестиваль привлечет закрытую группу людей. Расширили идею до фестиваля культуры и бизнеса.

В Мелитополе, как и в любом другом городе, есть ресурсы, с которыми можно поднимать экономику края. Сейчас самое время этим заняться. Но нужно знать, как все построить, чтобы не прогореть. Нужен толчок, вдохновение, знания. Фестиваль культуры и бизнеса мог бы стать толчком для активной части города, у которой есть некий материальный или социально-интеллектуальный капитал. Чтобы там мелитопольцы пообщались с людьми извне, которые преуспели в искусстве или бизнесе. Речь идет о бизнесе, который развивает что-то вокруг себя, о социальном предпринимательстве. Может, бизнесмен часть прибыли вкладывает в культурное образование, в пространства для искусства. Например, симбиоз клуба и арт-центра, завода и выставочной территории.

 

Юрий Кручак: Вы готовы стать частью группы, которая бы запустила подобный процесс?

Нина Ходоривская: Мне интересно попробовать. Немного почитала бы, как организовывать подобные вещи. Возможно, связалась бы с людьми, которые проводят подобные мероприятия, изучила бы заграничный опыт. Чтобы понять, как сделать, чтобы проект получился.

Зачем коллекционировать истории?

Интервью Юлии Костеревой с Габриэлой Булишовой и Марком Айзеком

11 Августа, 2015
Мелитополь, Украина

 

Сотни «маленьких» персональных историй людей сливаются в одну большую историю, которую через сто лет будут учить по учебникам – конечно, если тогда будут учебники и школа вообще. Такие истории собирали на мелитопольском «Фестивале памяти» Габриэла Булишова и Марк Айзек.

Габриэла Булишова – фотограф-документалист и художница. Она родом из Словакии, но большую часть жизни провела в Соединенных Штатах Америки. Габриэла исследует социально значимые темы, например, делает проекты с американскими заключенными. Марк Айзек – мультимедийный художник, который живет в Вашингтоне, округ Колумбия. Свою работу он сосредотачивает на вопросах погружения людей в электронные средства массовой информации и их попытках выковать свою подлинную идентичность.

В Мелитополе Габриэлу Булишову и Марка Айзека впечатлила работа в местной колонии – там они много общались с девушками-заключенными и сделали их фотопортреты. В краеведческом музее гости из Америки рассказывали о фестивалях и, в конце концов, организовали с мелитопольцами «Фестиваль памяти». Во время события все могли поделиться личными историями о любимых местах и предложить объекты, связанные с памятью. Что из этого получилось, и чем удивил американских участников Мелитополь – они рассказали платформе Open Place.

Свободный диалог – в колонии

Юлия Костерева: Как ваш предыдущий опыт соответствует тому, что вы делали в Мелитополе?

Габриэла Булишова: Есть много общего. Десять лет назад или даже больше я делала проекты в Украине и Беларуси, связанные с вопросами охраны окружающей среды, социальной справедливостью и с Чернобыльской катастрофой. Эта работа, по крайней мере, на культурном и этнографическом уровнях, помогла мне с тем, как приступить к проекту в Мелитополе. И нашему нынешнему визиту в исправительную колонию предшествовали годы работы с уголовным правосудием в Соединенных Штатах. Тем не менее, это был совершенно новый опыт для Марка и меня. Мы получили разрешение на посещение колонии (что вряд ли возможно в Соединенных Штатах), заботливый персонал тепло приветствовал нас, как и прекрасные девушки-заключенные, которые поделились с нами очень личными историями. Мы глубоко тронуты этим радушным приемом и дорожим нашим опытом в колонии.

Марк Айзек: Новое в том, что раньше мы не могли получить такой уровень доступа. Мы не могли попасть в места лишения свободы, и мы не могли заниматься с персоналом или заключенными в какой-либо иной форме. Большинство наших проектов в США сделаны с людьми, которые возвращаются из мест лишения свободы или с членами их семей, которые пострадали от тюрьмы. Но мы не имели возможности получить такой доступ, который был в Мелитополе.

Мы искали способ прямого вовлечения людей в наши проекты, внести больше интерактивности в нашу художественную работу. И вся работа в Мелитополе, не только с колонией, но и с горожанами, которые добровольно участвовали в «Фестивале памяти», создала новый уровень сотрудничества с местным сообществом. Это было хороший опыт для нас, и я надеюсь, для людей, которые принимали участие, тоже. Думаю, этот опыт повлияет на наши будущие проекты. Теперь нам проще развивать действенные стратегии для взаимодействия с сообществом.

Габриэла Булишова: Мы постоянно думаем о том, как привлечь субъект, как привлечь аудиторию. И для нас важно, когда субъект находится на одном уровне с нами в ракурсе сотрудничества. В проекте звучит и голос субъекта.

Марк Айзек: Мы не принимаем все решения по проекту. Решения принимают все участники, и их мысли и опыт включаются в проект. Мы всегда ищем, как достоверно передать рассказы наших субъектов, людей, с которыми мы работаем, и новая практика в Мелитополе позволила участникам проекта прямо влиять на выбор некоторых материалов. Думаю, опыт был успешным, и мы будем развивать его в наших будущих проектах.

 

Юлия Костерева: Как вы выстраивали свою работу в определенном месте?

Габриэла Булишова: Мы не знали чего ожидать, когда впервые пришли в колонию. Мы не знали, какой доступ получим, как много девушек захотят участвовать в нашем проекте. Все участники процесса были очень открытыми, мы все делали вместе, и в последний день произошла интересная вещь, когда девушки рассказывали, где хотели бы сфотографироваться. Мы провели с ними некоторое время, они поняли идею нашего проекта, и они получили возможность обдумать, как и где хотели бы сфотографироваться, и какое место важно для них. Думаю, подобное произошло и с другими участниками нашего проекта в Мелитополе. Они поняли, что являются равноправными участниками диалога. Они могли выбрать место, где они хотели бы быть изображены, они могли выделить объект, который станет частью их истории. Мы только поделились с ними идеями того, что можно сделать с учетом ограничений по времени и так далее. Это был диалог от начала и до конца.

 

Юлия Костерева: Какие у вас были ожидания от проекта? Насколько они соответствуют действительности?

Габриэла Булишова: Конечно, есть некоторые мысли, видения, планы и ожидания, но важно быть гибким и открытым для предложений и возможностей. Когда ты в реальности встречаешься с человеком, фотографируешь его, разговариваешь с ним, пытаешься понять его мысли, особенности места, которое он выбрал для фото, планы могут меняться. И если ты не проявляешь гибкость, а просто двигаешься вперед со своими ожиданиями и идеями, можно зайти в тупик.

В этом проекте мы вообще не знали, что произойдет в колонии, и результат намного превзошел наши ожидания. А в Мелитополе, когда мы впервые попали туда, мы были уверены, что с нами захотят работать человек пять. В итоге, в общей сложности это было 25 человек, и снова результат был больше и значимее того, что я ожидала.

Перед началом любого проекта нужно проводить исследования, некоторые подготовительные работы, что мы и делаем. Но важно, что ни одного из достигнутых в Мелитополе результатов мы бы не получили без помощи команды Open Place и музея. Без этого не было бы основы, от которой мы смогли оттолкнуться. Мы никого не знали в Мелитополе, и мы бы столкнулись не только с языковым, но и культурным барьером, и все двери перед нами были бы закрыты.

Для США – редкость, что музей контактирует с исправительным учреждением

Юлия Костерева: Какие особенности работы в небольшом городе вы заметили?

Марк Айзек: Обратили внимание, что в небольшом городе люди очень открыты для сотрудничества. Местные жители были приветливы и хотели участвовать в нашем проекте. Я думаю, что в большом городе люди могут быть более осторожными, обдумывая участие в таком проекте. То есть, в некотором смысле работа в небольшом городе проще. Возможно, это вызвано желанием местных жителей подключиться к чему-то большему. В данном случае люди увидели возможность сделать это через нас как художников, которые работают в других частях мира, часто – в крупных городах. И многие вопросы, которые мы получили от жителей Мелитополя, усиливают это впечатление. Например: будет ли фестиваль памяти проходить в других городах, чтобы чувствовать себя частью проекта, который на каком-то этапе выходит на более глобальный уровень. Это захватывает, что независимо от местонахождения, ты можешь подключать разных людей для поиска общих стратегий и общего видения того, что может улучшить способность наших учреждений культуры служить общественности. Готовность людей участвовать в таких проектах очень полезна.

 

Юлия Костерева: Какой вы видите роль музея в жизни сообщества?

Габриэла Булишова: Если вернуться к нашему опыту с колонией, опять же, редкость для США, что музей будет контактировать с любым исправительным учреждением. Отношения между музеем и колонией Мелитополя уже существуют. И огромный актив – то, что есть открытость и готовность двух учреждений охватить сходства и различия и создать мост взаимодействия.

Марк Айзек: Музей принял такой тип проекта, такой тип взаимодействия с сообществом как часть своей миссии. Это показывает, что музей уже воспринимает себя как центр сообщества в аспекте культурной жизни горожан. И это означает, что музей теперь – не просто место, где хранятся ценные предметы из прошлого, а люди приезжают посмотреть на них и идут домой. Музей воспринимает себя, по крайней мере, частично, как способ объединения членов сообщества и создания стратегии культурного обогащения. Это захватывающая возможность и для музея, и для сообщества расти и развиваться. Люди начинают осознавать: если они приходят сотрудничать, вместе с музеем они смогут создавать проекты, которые обогатят их культурную жизнь. И чем больше люди понимают это, тем сильнее они будут вдохновлены, чтобы создавать нечто ценное для будущего.

Габриэла Булишова: Часто музеи очень недоступны. Любые решения, которые касаются работы такой институции, принимает исключительно персонал музея. Мелитопольский краеведческий музей был готов принять новую концепцию и открыть двери для новаторской идеи, что я вижу как большой потенциал. Интересно, что музей пошел дальше, позволив людям со стороны реализовывать эти новаторские идеи. Проект, в рамках которого вы работаете, называется ТАНДЕМ, верно? И проект в Мелитополе действительно развивается в тандеме: у кого-то возник запрос, и кто-то на него ответил.

Вместо краеведческого – «Музей культурного наследия»

Юлия Костерева: Как такие институции как музей могут развиваться?

Марк Айзек: Музею важно принять тип деятельности, который предлагает ваш проект, и дальше развивать его самостоятельно. Музею необходимо создать долгосрочную перспективу, для продвижения подобных стратегий в будущем. Мелитополь акцентирует на своем многообразии и разнородной культуре. Безусловно, это так, и в этом – сила общества. Музей уже показал, что объединяет много разных людей, но этот охват важно расширять в будущем. Чтобы обращаться не к одним и тем же людям, а вовлекать в свои проекты новых горожан, увеличивать число людей, заинтересованных в построении диалога о будущем культуры и искусства. То есть, культурное обогащение общества будет поддерживать все больше людей.

Габриэла Булишова: Мы встретили много талантливых местных жителей, которые не всегда могут проявить свой талант. Сотрудничая с музеем, культурно и этнически разные жители Мелитополя могут выражать свои идеи относительно будущего музея, относительно того, как можно вместе работать над его программированием и планированием. На основании вопросов, которые задавали мелитопольцы во время «Фестиваля памяти», я чувствую, что у горожан есть богатство перспективного видения, инновационные идеи и восхитительный потенциал. И если люди почувствуют, что их идеи рассматриваются и обсуждаются на серьезном уровне, есть потенциал для будущих совместных проектов, которые обогатят всех участников.

Марк Айзек: Важно отметить, что название музея – по крайней мере, на английском языке – пожалуй, уменьшает его социальную роль. Где-то его название перевели как «Museum of Local Lore» (дословно – «Музей знаний о местности» – Авт.), где-то – как «Museum of Local History» (дословно – «Музей местной истории» – Авт.). Мы предложили как вариант перевода что-то вроде «Museum of Cultural Heritage» («Музей культурного наследия» – Авт.). Потому что роль этого музея шире, чем просто собирать знания о крае и его истории. Эта институция помогает выковывать культурное будущее общества. И именно поэтому музейщики могут задуматься о смене названия, чтобы оно отражало эту ипостась.

 

Юлия Костерева: Какими еще мыслями вы хотели бы поделиться?

Габриэла Булишова: Идея обмена историями из нашей памяти и обмена устными историями очень важна лично для меня. Такой обмен – то, что мы наблюдаем все меньше и меньше, особенно потому, что вовлечены в развлечение нас кем-то – в телевизоре, в интернете, где угодно. Часто мы перестаем обмениваться историями. Часто у нас нет возможности для такого разговора между поколениями, особенно в Соединенных Штатах. Раньше люди слушали рассказы своих бабушек и дедушек и узнавали об их прошлом. Часто мы не задаем некоторые важные вопросы, потому что заняты или чем-то озабочены. И когда мы узнаем больше о нашем личном прошлом, прошлом наших бабушек, дедушек и родителей, прошлом наших сообществ и городов – это очень обогащает. Так мы возвращаемся к самому началу человеческого разговора – обмениваемся историями и слушаем их.

Музей – портал для общения громады с миром

Интервью Юрия Кручака с Николаем Скибой

27 Мая, 2015
Мелитополь, Украина

 

Николай Скиба – директор Агенції культурних стратегій, участник платформы Культура 2025, специалист по креативной экономике. Воркшоп Николая назывался Музей как рассказчик историй. После встречи с музейщиками, Николай Скиба поделился впечатлениями от проекта, объяснил, почему музей может стать «окном в мир» для небольшого города, и привел примеры современных культурных институтов.

Музей как продуцент историй

— Ситуация в мелитопольском музее обнадеживает, хотя работать надо много, рамок проекта недостаточно для достижения поставленной цели, которая заключается в том, чтобы «разговорить музей». «В центре сообщества» может стать «волшебным пенделем», а траекторию дальнейшего развития будут строить сами музейщики в течение длительного времени. Главное – преодолеть стереотипы, которые въелись в головы сотрудников музея. Есть ядро, которое хочет изменений. С ним можно и нужно работать, деликатно подсказывая, как вывести музей на нужный уровень.

На воркшопе мы начали с того, что участники называли три слова, с которыми у них ассоциируется музей. Многие люди сказали, что музей должен быть интерактивным, современным, инновационным. Но те же сенсорные экраны – лишь оболочка. И эта оболочка провалится, если не будет ядра – того, ради чего музей существует, смыслов, которые музей транслирует миру. Надо создавать такое ядро, и это очень сложно.

Некоторое время мы потратили на дискуссию о разнице между историей и историями. История, как субстанция, похожая на янтарь, в который «вклеены» некие доисторические насекомые. Истории – то, что производим мы сами. Музей должен перейти от шлифовки истории к продуцированию историй, то есть, каких-то нарративов, стремлений. История не имеет конца. И надо показать эту незаконченность, открытость к продолжению.

Музей как двигатель изменений

— Сегодня проекты, как «В центре сообществ», своевременны, поскольку в Украине продолжается децентрализация, города получают больше полномочий, выбирают путь дальнейшего развития. Хорошо, если будущее городов будет прописываться в парадигме устойчивого развития. В таком случае музей может и должен стать площадкой, где различные сообщества объединяются, а культура становится ресурсом развития.

То, что мы делаем в камерном формате воркшопа, требует масштабирования и привлечения других аудиторий. Эти процессы нельзя искусственно ускорить. Иначе, образуется сообщество, которое распадется без импульса извне.

Некие спонтанные социальные процессы происходят без смыслового наполнения. Из поля зрения людей выпадает что-то существенное. Есть культурный, социальный, интеллектуальный, человеческий капиталы, и надо их сочетать. Нужно место, где их можно обнародовать. Лучше всего делать это через культурные учреждения. У города должен быть социальный центр, где община будет решать вопросы самоуправления. Думаю, постепенно такие центры будут появляться. Но, пока их нет, музей может взять на себя эту функцию, запускать определенные процессы, чтобы потом передать наработки городу. Музей – портал общения города и громады с большим миром.

Музей – один из наиболее глобализированных институтов. Фактически, нет ни одного города в мире, где бы не было музея. Музей – такой же атрибут города, как улицы с домами, торговые площади и люди. Это – пространство, через которое голос и память людей, их артефакты говорят больше, чем в быту. Функциональная вещь становится смысловым артефактом. Музей концентрирует голоса города и может направлять эту информацию дальше в мир. Нужно учиться использовать музей как средство коммуникации с миром. В этом и есть смысл проектов, вроде «В центре сообществ».

Музей как площадка для общения

— Свой воркшоп в Мелитополе я назвал «Музей как рассказчик историй». Самый распространенный тип музея в Украине – краеведческий. Такие заведения есть в каждом райцентре. Часто то, что они представляют, является монументальной историей, типичной для аналогичных музеев Украины, от Ужгорода до Донецка. Обязательно экспозиция включает момент заселения территории, природу в разных чучелах, гербариях и других «прелестях», войну с оружием и амуницией, фотографии и «уголок достижений», часто в духе социализма. В такую историю человек брошен, и в ней, как букашка в янтаре, застывает. Такой истории надо подчиняться.

Музей учит «не рыпаться», потому что за людей все решено. Этот месседж уничтожает человеческое отношение к миру, отрицает тезис, что каждый может сделать что-то важное. Задача в том, чтобы от истории перейти к историям, сопоставимым с людьми. Несмотря на насыщенность цифрами, датами, указателями, музеи оглушительно молчат. Но музей может и должен заговорить человеческим голосом, рассказывать интересные истории. Суть моего воркшопа в Мелитополе заключалась в том, чтобы музейщики поняли: они – модераторы между прошлым, настоящим и будущим, между различными сообществами.

Самая мощная вещь – человеческие ценности и убеждения. Они труднее всего поддаются изменениям. Существует зона комфорта, которую не хочется покидать. На воркшопе я пытался показать, что изменения – это драйв, шаг к новым возможностям. Для этого рассказывал, что такое музей в современном мире. Музей сегодня – пространство, где общаются различные сообщества, где можно пережить интеллектуальное приключение. Надо показать, что музей в Мелитополе также может стать такой площадкой.

Хотелось бы привлечь на воркшоп больше аудиторий. В музее посещала занятия небольшая фокусная группа. Это – минус, потому что мы не полностью использовали потенциал события. С другой стороны, новых людей могут втянуть в процесс те, кто уже присоединился к проекту. Надеюсь, другие лекции и воркшопы в рамках «В центре сообществ» раскачают общину. Тогда музей станет «ди-джеем», объединяющим разные голоса.

Музей как место учебы

— Во время воркшопа «Музей как рассказчик историй» мы осмысливали, зачем существует музей в Мелитополе, что он может сказать городу и смысл бытия самого города. Также обсуждали конкретные аудитории, которые может заинтересовать краеведческий музей. Например, студенты, предприниматели, определенное количество людей старшего возраста. Также есть туристы, но пока в Мелитополе они – экзотика.

Мы генерировали понятие, чем является Мелитополь. Сформулировали несколько определений: это – торговый город, город-предприниматель, город-перекресток, город возможностей. Затем думали, как музей может работать с такими категориями. Осмотрели экспозицию, здание, чтобы оценить возможности заведения. Стремились найти проекты, которые обращаются к разным аудиториям. Завершили воркшоп интервенциями в экспозицию, чтобы расколдовать мир «мега-истории».

Каждый музей имеет своеобразный коллектив. Существует узнаваемый типаж музейщика, но в каждом городе эти люди имеют свои особенности. Всегда есть лидеры, которые двигают процесс развития. В Мелитополе это – директор краеведческого музея, которая открыта молодежи, доверяет ей, продолжает учиться, готова воплощать новые идеи, ожидает от работников инициативы. Это обнадеживает. Другое дело, как на это реагируют сотрудники музея. Части коллектива комфортно в музейном «янтаре». И дальше многое зависит от того, как директор объяснит новую музейную политику.

Музей как место опыта

— В Украине современных музеев больше в Киеве, хотя и там все неравномерно. Так, Национальный музей истории – пример законсервированности. Также есть музей Булгакова, который сформировал экспозицию как действо. Среди нестоличных современных музеев есть заповедник «Тустань» в Львовской области. Это – уникальный объект, крепость в скале и таможня IХ-ХIII веков. Коллектив музея разработал стратегию развития, сотрудники используют любую возможность развиваться. Здесь есть неплохой магазин, проводится фестиваль. Есть и другие положительные примеры, и всюду музеи сами искали возможностей для развития.

Национальный художественный музей в 2012 году сломал попытку навязать ему руководителя. Вокруг музея образовалась активное сообщество, которое протестовало и выдвинуло позитивную программу: конкурс на должность директора, публичность и так далее. Теперь музей показывает, как переосмысливать собственное содержание. Последние проекты – «Герои. Попытка инвентаризации» и «Спецфонды» – об этом. Есть Пиросмани и Гойя, на которых придут, потому что это раскрученные имена. Музей показывает историю, формирует у людей сопротивление к превращению культуры в пропаганду. Вообще, отношение к памяти указывает на готовность работать с людьми.

Музей как коллектив личностей

— Реформирование музея следует начинать с правильной оценки сил, с постановки точных целей. Важно сформулировать свою специфику, миссию. Также важно распределить роли в команде. Часто изменения инициируют несколько лидеров. В какой-то момент нарастает дистанция между ними и другими членами команды. Нужно синхронизировать усилия и построить команду. Лучше пожертвовать скоростью преобразований в пользу качества.

Важно дать музейщикам поощрительную «морковку». Это может быть учебное путешествие, возможность заявить о себе по разным каналам. Мотивация что-то делать часто персонализированная, и любая стратегия преобразований должна включать личностный компонент. Нужно учитывать интересы конкретных людей – тогда сохраним мотивацию для изменений.

Важна ресурсная составляющая. Ошибочный путь – сразу дать много ресурсов. Также плохо, когда разогревают желание людей что-то менять при отсутствии финансовых и материальных источников. Нужно помогать музею привлекать средства на небольшие преобразования, чтобы были установлены тесные связи с сообществами города, готовыми к переменам. Возможно, нужен фасилитатор, который поможет музею стать влиятельным партнером общины. Если такие практики распространятся по городам Украины, выиграем мы все. Это окультурит публику в разных регионах страны.

Музей как «окно в мир»

— Сейчас разные города Украины активизировались, и это надо фиксировать. Возможно, нужна маркировка в публичном пространстве, которая покажет, что нового появилось в городе. Этим новым могут быть неформальные действия: фестиваль уличной еды или скейтеров, уличные музыканты, места для чтения и детских игр. Также должны быть общественные многофункциональные хабы, куда каждый может прийти с инициативой и найти, кому ее адресовать.

Широкие слои населения мало доверяют и власти, и общественным организациям, у них много вопросов к прозрачности этих структур. Изменить это можно благодаря созданию места, где общественные организации будут напрямую помогать людям решать различные проблемы, например, социальные. Такие функции часто распыляются по разным небольшим учреждениям, наступает определенный беспорядок. Надо создавать места аккумулирования общественной памяти и опыта, и чтобы люди сами их поддерживали. Различные инициативы должны вместе эксплуатировать и содержать такое место. Отчасти «точкой сборки» для активистов могут стать музеи и библиотеки. Это станет примером взаимодействия между учреждениями, которые содержатся за счет государства или города, и низовыми инициативами.

Неплоха практика создания консультационных центров. Часто люди не знают, как лучше реализовать свои способности, не знают об определенных конкурсах и программах обмена. Есть определенный алгоритм, куда и как подаваться, и этому можно учить. Это требует небольших ресурсов: человек, который работает неполный день, компьютер и интернет. Можно приходить в музей или библиотеку, чтобы узнавать, какие гранты сейчас открыты. Допустим, раз в месяц в музее будут рассказывать о возможностях за пределами маленького города. Это дает музею статус «окна в мир». Музей оказывается в центре сообщества.